Глава 44 — Глава 44. Девять оборотов*

(ПП: запеченные / слегка обжаренные свиные кишки, в коричневом соусе или без него) В первый день Нового года Лу Хуайянь с раннего утра отправился во дворец вместе с отцом и матерью. С тех пор как его мать вернулась в Чанъань, каждый год в этот день император неизменно приглашал их семью на праздничный пир. За столько лет это уже стало традицией. Евнухи осторожно вели их вперёд. Когда все трое заняли свои места, служанки поднесли приборы и расставили блюда. Когда всё было подано, император слегка поднял правую руку, и вся прислуга бесшумно удалилась. Как только во дворцовом зале не осталось ни одного постороннего, император отбросил прежнюю величавость и с тёплой улыбкой сказал: — Не стоит стесняться. Считайте, что вы у себя дома. Он поднял чашку, сделал небольшой глоток и, взглянув на супружескую чету Хо Юньин и Лу Цзюня, не удержался от похвалы: — Чем больше я смотрю на этого ребенка Вэньюаня, тем больше радуюсь. В будущем он непременно станет опорой государства. Родители, услышав похвалу в адрес сына, разумеется, пришли в восторг. Улыбаясь, они произнесли положенные слова: «Ему ещё многому нужно учиться у Вашего Величества», но в душе уже ликовали. Особенно Хо Юньин: она подняла бокал, чокнулась с императором и одним глотком осушила его. — И не поймёшь, в кого он такой уродился, — сказала она со смехом. — Один из нас воин, другой учёный, а вот любителя расследовать преступления в семье сроду не бывало! Несколько чаш вина сделали своё дело, и Лу Цзюнь, слегка захмелев, не удержался от того, чтобы выдать тайну супруги: — Скорее всего, это потому, что когда он сидел у тебя в животе, ты уж больно много начиталась любовных романчиков… Хо Юньин прикрыла рот ладонью и рассмеялась: — Ох, так это вина самих романчиков, уж слишком увлекательно были написаны. Лу Хуайянь смотрел на этих своих ненадёжных родителей, и ему оставалось лишь прикрыть лицо рукой. Он сосредоточился на еде, но вдруг услышал голос императора с верхнего места: — Вэньюань, хоть сегодня и праздник, и говорить о государственных делах вроде бы не к месту, но есть одна вещь, о которой мне действительно хотелось бы услышать твоё мнение. Лу Хуайянь поспешно поднялся, сложил руки и ответил: — Для этого подданого честь разделить заботы государя. Император жестом велел ему подойти поближе: — Вот доклад, который прислало Министерство наказаний. Посмотри. В документе подробно излагалось, какими бессовестными и безумными были хоу Юнпин и погибший Ху Сы, как много лет они нечестно наживались, торгуя Порошком Пяти Минералов и прочими снадобьями. А вот поступки куртизанок были обойдены всего несколькими небрежными строками. Это и правда очень походило на стиль письма уважаемого Пэй-шилана. Лу Хуайянь почтительно ответил: — Этот подданый считает, что доводы, приведённые в докладе Министерства наказаний, обоснованы. Теперь, когда Ваше Величество строго запретил употребление Порошка Пяти Минералов, но всё же находятся те, кто осмеливается тайно нарушать приказ, их следует подвергнуть суровому наказанию. Император кивнул, затем спросил: — А что же с этими куртизанками? В документе Министерства наказаний их участие было упомянуто лишь вскользь, решение полностью оставляли на усмотрение правителя. — Этот подданый полагает, что по законам их следует казнить через повешение. Но… — он запнулся и впервые за долгое время опустил взгляд. Его глаза бегло скользнули по полу, словно он подбирал слова. Императора заинтриговала его неожиданная нерешительность: — Но что? — Однако дело это наделало много шума. В городе обсуждают его на каждом углу. Родственники погибших добропорядочных женщин день и ночь бьют в барабаны у ворот управы Цзинчжао, требуя справедливости. Опасаюсь, что… простой народ не примет такого приговора. — Тогда, по-твоему, как следует поступить? Он долго обдумывал слова, тщательно подбирая интонацию, и наконец поднял голову, прямо взглянув на императора: — Ваше Величество всегда славился милосердием, любил народ как своих детей, несомненно сострадаете всем живым. Закон не противоречит человеческим чувствам. Не лучше ли будет, если император проявит снисхождение, тем самым явив народу свою благодать? Император услышал это и нашёл в словах немалый смысл. Он жестом велел продолжать: — Как же именно проявить снисхождение? — Хотя государь и дарует им милость, избавив от высшей меры, но наказания избежать нельзя. Этот подданый помнит, что недавно пришла радостная весть от моего деда по материнской линии: он взял под власть двенадцать округов Цзыцин. Сейчас там всё в запустении, земли пустынны, людей не хватает. Можно отправить этих женщин туда для освоения земель - пусть искупят вину трудом. Император кивнул: — Что ж, это можно считать дельным предложением. А что же делать с наследником дома Юнпин? Лу Хуайянь ответил: — Император мудр и милостив. Не говоря о том, что Ду Шишэн нарушил основы человеческой морали, дерзнул оскорбить супругу чиновника с придворным рангом… Если представить себя на месте другого, какой сын сможет спокойно смотреть, как подобное творят с его матерью? Этот подданый не смеет произвольно говорить, решение должен принять сам государь. Император тяжело вздохнул: — Ведь я виделся с супругой хоу Юнпина несколько раз. Когда-то покойный господин Ли, будучи моим учителем, часто упоминал свою младшую дочь… Хотя времена изменились, прежние отношения учителя и ученика всё же оставались. Он немного помедлил, в конце концов закрыл доклад и снова опустился на своё место: — Сначала поедим. Все эти хлопоты оставим до начала весны, тогда и примем решение. Лу Хуайянь поклонился и только после этого снова сел, взялся за чашу и палочки, будто предыдущий разговор был лишь незначительным эпизодом. Никто и не подозревал, что всё сказанное стало результатом его долгих раздумий. …… Резиденция Лу. Угол заднего сада. Лу Цзюнь, озираясь по сторонам, украдкой возился с какими-то цветами и травами на клумбе. Вдруг сбоку послышался лёгкий шорох. Лу Цзюнь резко обернулся и увидел своего обычно благородного, сдержанного сына, который в серебристом свете луны смотрел на него острым взглядом. Лу Цзюнь выдохнул с облегчением и тыльной стороной грязной руки вытер пот со лба: — Напугал же ты меня до смерти… — Отец, что вы делаете? — Тсс! Потише! — Лу Цзюнь сразу зашипел и остановил его. — Не дай небесам, чтобы твоя мать это увидела. И только теперь Лу Хуайянь, воспользовавшись лунным светом, внимательно всмотрелся в то, что отец делает в цветочной грядке. Он увидел, что в неприметном уголке сада висели гроздья ярко-красных плодов, блестящих так, будто это были языки пламени, вспыхнувшие в ночи. И почему-то в этот момент в голове Лу Хуайяня всплыли слова той самой Ли-нянцзы. Тогда, когда она готовила в кухне, она не раз вздыхала, обращаясь к помощникам: «Эх, будь у нас острый перец-чили… Острый хого, раки в перце, рыбья голова с рубленым чили, курица с перцем чили… стоит только представить этот вкус, у меня аж сердце чешется! Но что толку, хочется, а сделать невозможно…» Тогда он лишь тихо запомнил это - раз уж она так тоскует по этим блюдам, значит, они должны быть неимоверно вкусными. Позже он даже тайно посылал людей разузнать, что это за «острый перец-чили» такой, но никто не смог выяснить, что это за растение, все возвращались ни с чем. И вот теперь, здесь, в заднем саду собственного дома… он, кажется, видит именно то, о чём говорила та девушка. Лу Хуайянь невольно поднял взгляд на отца - этого самого министра земледелия. Лу Цзюнь смущённо кашлянул, в лице появилась неловкость: — Только смотри, ни в коем случае не дай знать твоей матери… а то она опять начнёт придумывать какие-нибудь странные блюда! В его супруге всё было хорошо, абсолютно всё, кроме одного: с детства она без памяти любила возиться с кулинарией. Сколько она себя помнила, кухня в доме хоу Чжэньбэя через день была в дыму, то подпаленная, то взорвавшаяся. А после свадьбы Лу Цзюнь и вовсе стал постоянной жертвой её “творений”. Особенно тяжко было тогда, когда госпожа Хо решала попробовать приготовить что-либо из его новых, только что выращенных культур. Вкус… был таким, что он запомнил его на всю жизнь и вспоминать об этом до сих пор было больно. Лу Хуайянь, кажется, тоже вспомнил какие-то глубоко спрятанные травмы, поэтому сразу же серьёзно кивнул. Но глядя на эти красные плоды в саду, в голове у него всплывал только образ той девушки, взволнованно рассказывавшей о любимых острых блюдах. Он не выдержал и решил уточнить: — Отец… что это за растение? Лу Цзюнь быстро доворошил свои ящики, а затем, будто совершая величайшее преступление, накрыл всё это сверху чёрным покрывалом. Отряхнув руки, он слишком уж бодро рассмеялся: — Слышал, что зовётся оно “ляцзяо”, острый перец. Семена привезены из-за моря. Сначала я выращивал его как декоративное растение… Позже Хо Юньинь невесть откуда узнала, что этот острый перец можно употреблять в пищу, и тут же сварила огромный котёл какого-то блюда, заставив мужа продегустировать. Лу Цзюню пришлось есть это через силу, он буквально впихнул в себя всю кастрюлю. Его так обожгло жгучестью, что слёзы лились ручьём, а потом он слёг на три дня. С тех пор он неизменно ссылался на то, что «культура слишком трудна в выращивании», и больше никогда не поднимал вопрос о распространении чили. Лу Хуайянь искренне сочувствовал отцу… но, зная грозную репутацию матери, максимум, что он мог - это мягко похлопать отца по плечу в знак утешения. После чего, прямо у него на глазах, без тени жалости сказал: — Когда созреет, выдели мне немного. В Далисы есть одна девушка, она удивительно искусна в приготовлении блюд. Всё, к чему прикасаются её руки, превращается в редкий деликатес. Лу Цзюнь: «…?» Да он же солью посыпает рану собственного отца! …… Каникулы пролетели незаметно. Многие чиновники Далисы, надев новые одежды и сапоги, вернулись к службе. После дождя небо прояснилось; несколько прозрачных капель скатились с карниза, тихо зазвенев на их плечах. Как и всегда, каждый получил свою порцию завтрака и, устроившись за столами, начал наслаждаться любимой, давно ожидаемой едой. Дин Фу уже собирался подробно поделиться с коллегами, каким невероятным был тот новогодний ужин, как вдруг увидел, что в зал совершенно спокойно входит Пэй Сюнь, облачённый в светло-алую чиновничью форменную одежду. Глаза Дин Фу едва не выкатились из орбит. Он уставился на него во все глаза, внимательно оглядывая с ног до головы, и даже когда тот сел рядом, Дин Фу всё ещё не мог прийти в себя. Пэй Сюнь, разумеется, почувствовал этот взгляд и, слегка посмеиваясь, спросил: — Господин Дин-сычжи, чего это вы так на меня смотрите? Дин Фу резко вскочил, хлопнув по столу: — Уже новый год наступил! Почему господин Пэй-шилан всё ещё торчит у нас в Далисы и никак не уйдёт?! — Эй, вот это вы зря! — Пэй Сюнь неторопливо откусил кусок лепёшки, совершенно не смутившись. — Разве вы не заметили, что я даже мундир сменил? С сегодняшнего дня я официально переведён в Далисы. Отныне я ваш коллега. Сказав это, он слегка поклонился всем присутствующим, дескать, уведомил, запомните. Дин Фу: «???» Подождите… Он ведь всё сказал на нормальном языке Даиня… Почему же, когда соединить всё вместе, получается какая-то белиберда?! К счастью, Лю Ичжан оказался куда сообразительнее остальных и сразу подхватил тему: — Осмелюсь спросить, господин… должно быть, теперь уже господин Пэй… Какую должность вы ныне занимаете в Далисы? Пэй Сюнь небрежно махнул рукой и спокойно ответил: — С сегодняшнего дня я служу в Далисы в должности сычжэна*. (ПП: должность судебного чиновника в Древнем Китае, ответственная в первую очередь за рассмотрение дел и исправление ошибок) Вокруг сразу же поднялся тихий шум: все, кто услышал его слова, одновременно судорожно вдохнули. Никто не мог понять, какое же тяжелейшее преступление он умудрился совершить, раз с должности высокопоставленного чиновника четвёртого ранга его вдруг понизили до пятого. Этого просто не могло быть по логике вещей. Ведь в конце прошлого года они блестяще завершили крупное дело, а сам Пэй Сюнь происходил из блестящей семьи: отец - заместитель левого премьер-министра, любимец императора, мать - урожденная Цуй из рода Цинхэ, истинная аристократия. Как же он мог так внезапно оказаться на более низкой ступени? Слухи разлетелись мгновенно. В зале тут же образовались кучки обсуждающих. Одни шептали, что отец Пэй Сюня, вероятно, вот-вот потеряет своё влияние. Другие говорили, что кто-то из рода его матери, возможно, ненароком оскорбил императора. Версий становилось всё больше, и сам Пэй Сюнь оказался в самом центре бурлящей волны слухов и пересудов. Но он сам был совершенно невозмутим. Ни малейшего намёка на обиду или уныние из-за понижения, он спокойно доедал свой завтрак, разговаривал с соседями за столом, делился историями из недавнего отпуска, словно ничего особенного и не произошло. И тут Дин Фу одним-единственным предложением моментально убил весь этот ажиотаж: — Эх, вот жаль вас, правда жаль! Даже не представляете, какое блаженство вы пропустили. В канун Нового года повар Ли приготовила такой пир, такую роскошную еду… Ах, этот вкус! Об этом можно говорить три дня и три ночи без остановки! Мэн Хуай первым опомнился: — Новогодний ужин? Какой ещё новогодний ужин?! Говори нормально! Кан Дун ткнул пальцем в нос Дин Фу и взвыл: — Дин Цзяньтан, да как ты мог тайком жрать один?! И ещё смеешь меня постоянно в чём-то упрекать?! Рука Пэй Сюня, спокойно державшая еду, тоже замерла в воздухе. На лице появилось выражение глубокой досады - он отчётливо пожалел: если бы он знал, что тут ещё и новогодний стол был, он бы пришёл в Далисы куда раньше! …… Поздний вечер в Далисы. Неизвестно где повар Лю прошёл «повышение квалификации», но сегодняшние блюда у него действительно выглядели куда лучше обычного, даже дымок над сковородой пах щепоткой кунжутного аромата. Неужели и он получил наставления от какого-нибудь скрытого мастера? Все вошли в столовую с настороженным интересом, но стоило вдохнуть поглубже, как в знакомом запахе вдруг уловилась странная, непонятная нотка… Кто-то уже не выдержал и спросил: — Повар Лю, что вы сегодня готовите? Почему запах какой-то… странный? Повар Лю, размахивая лопаткой, с гордой улыбкой ответил: — Свиная кишка Девять оборотов! Разве этим господам не нравится есть свиные потроха?! Он целые праздники корпел над этим блюдом, наконец-то довёл рецепт до ума. Сам повар Лю понять вкус таких блюд так и не смог, но решил уважить странные предпочтения господ-чиновников и воссоздать деликатес в точности. В кладовой Далисы хранились квашеные овощи, заготовленные поваром Ли - он сразу их использовал, щедро добавил свежеприготовленную кунжутную пасту, и запах действительно вышел необычным… даже слишком. Раз уж это деньги Далисы, — думал он, — почему только она одна может ими распоряжаться?! Сначала он обжарил гарнир, затем бросил в котёл целую свиную кишку и долго вываривал. Всё было готово заранее, оставалось дождаться, когда господа закончат свои дела и придут пробовать. Когда Свиная кишка Девять оборотов была подана, на тарелке красовалась целая её секция, сверху - горка солёной зелени, а поверх всего толстый слой кунжутного соуса. Вид у блюда был… мягко говоря, своеобразный. Двое чиновников, полные сомнений, всё же уселись неподалёку и, набравшись смелости, подцепили по кусочку… И тут же: — Тьфу ты!! В столовой в тот же миг несколько десятков взрослых мужчин согнулись пополам, громко рыгая и кашляя, а затем разом разразились бранью, да так, что даже дым от печи будто отшатнулся. — Лю Маочунь, чтоб тебя гром разразил! Ты сам ЭТО хоть пробовал?! Повар Лю заметно дёрнул плечом, взгляд забегал, он помялся пару секунд и выдавил: — Пробо… пробовал… кусочек… — Не ври мне тут! Ты это дерьмо варил с водой или с дерьмом, а?! — Ты специально нас так изводишь или по дурости своей?! Несколько более спокойных чиновников просто вытерли рот, бледные как мел, и молча ушли, не произнеся ни слова, но в их глазах читалось вечное проклятие в адрес сегодняшнего повара. А вот горячие головы действовали иначе: перекошенные от ярости лица, вздувшиеся вены, и вот уже деревянные подносы летят на пол, со звоном катятся по каменным плитам - ещё чуть-чуть, и блюдо полетело бы прямо в голову повара Лю. В воздухе ещё сильнее поднялся ужасающий запах - тяжёлый кунжутный аромат вперемешку с исконным духом свиной кишки, густой, липкий, не рассеивающийся. Он обволакивал столовую так, будто сам захотел остаться навсегда. Трое поваров стояли у плиты со стеклянными глазами и потрясенными лицами. Повар Лю во всё это не мог поверить. Он ведь специально «сохранил подлинный аромат» свиной кишки, думал, господам понравится её «натуральный вкус». Хотел угодить! Хотел показать себя! — Небеса за что… — прошептал он, почти плача. — Почему… почему опять не получилось?!