Глава 25 — Глава 25

Тоже место и время... От 3-го лица. Среди Пятёрки царило мрачное молчание. Даже Обезьяна не находил в себе ни ехидной ухмылки, ни колкости. Они стояли, будто заворожённые зрелищем. Тишина между ними была густой, тяжёлой, нарушаемой лишь скрипом дерева и отдалённым хрипом По. Мысли у всех крутились, в сущности, об одном: перед ними в буквальном смысле сходил с ума на тренировках маньяк, готовый разорвать себя на части ради сомнительного результата. Журавль неотрывно смотрел на панду. Тот, хрипя от натуги и весь дрожа, замер в полуприседе, выжимая над головой исполинскую колонну. И он не понимал... Не понимал, зачем? Кому и что он хочет этим доказать? Себе? Им? Всему миру? Эта разительная перемена смущала Журавля больше всего. Ведь ещё два дня назад панда всем видом выражал скепсис и неприятие кунг-фу — отношение, которое в своё время искренне раздражало Журавля. Как можно было так пренебрегать тем, чему они посвятили всю жизнь? Как мастер Угвей мог выбрать необученную панду воином дракона? Но затем всё изменилось. Журавль увидел, как панда начал учиться, и он даже прошёл испытание Шифу. Как он вместе с Богомолом спас детей. А ещё… он готовил. Не просто готовил, а творил на кухне что-то волшебное... Отношение Журавля постепенно потеплело. А когда выяснилось, что По связан с Нефритовым дворцом куда глубже, чем казалось, и даже косвенно повлиял на становление Пятёрки… Журавль полностью смирился. Более того — принял панду как своего, как младшего товарища, неуклюжего, но своего. А то, что у панды оказался талант, стало настоящим открытием. Причём сегодняшнее откровение потрясло Журавля сильнее всех предыдущих. Сегодня он, как и вся Пятёрка, увидел, как панда не просто устоял, а по-настоящему овладел балансом. Но потом тренировка перестала быть тренировкой. Движения По из четких и выверенных превратились в рваные, агрессивные, самобичующие по накалу. Его лицо искажалось гримасой, но это была не та чистая, знакомая каждому мастеру боль преодоления. Это было что-то иное — тёмное, одержимое, безрассудное. Журавль не знал, какую волю надо иметь, чтобы продолжать, но знал другое: так — нельзя. Шифу учил их в первую очередь умеренности и осознанности. Да, иногда тренировки выжимали все силы, но всегда под присмотром Мастера, видящего ту грань, где усилие становится надрывом. «Сила без контроля — это падение», — твердил он. Но в По сейчас не было ни контроля, ни покоя. Чем дольше Журавль наблюдал, тем сильнее его охватывало смутное беспокойство, шедшее не от ума, а от чуткости, отточенной годами. В панде нарушилась внутренняя симметрия. Уже не узнать было того язвительного добряка, а лишь загнанного зверя, в ярости рвущего собственные оковы, не понимая, что рвёт свою же плоть. И вот сейчас он и вся Пятёрка наблюдали кульминацию этого безумия. - Кажется, сегодня мне предстоит много работы, - произнёс Богомол, уже внутренне представляя, как будет до ночи колоть панду иглами, чтобы как-то облегчить его состояние. Прежде чем кто-либо успел что-либо сказать, в этот миг По, с лицом, искажённым нечеловеческим усилием, вдруг замер. Губы дёрнулись, и он прохрипел что-то громко, ясно, но оттого ещё бессмысленнее: «…на подлодке…» - и гулко, хрипло засмеялся. - Великолепно. Он ещё и с ума сошёл, - недовольно процедила Тигрица. На самом же деле ей было крайне неприятно видеть, до чего доводил себя панда, - это зрелище билось о её представления о силе и контроле, вызывая глухое, необъяснимое раздражение. И в следующий момент По зашатался. Мышцы, ещё секунду назад бугрившиеся стальным напряжением, разом обмякли. Панда беспомощно завалился на спину. Тяжёлый всплеск — и он мгновенно камнем ушёл на дно. Пятёрка замерла, ожидая, что он вот-вот всплывёт. Но вода быстро успокоилась, оставив лишь расходящиеся круги. - Он слишком долго не всплывает, - произнёс Богомол, и его голос выдавал сдержанное волнение. - Может, его придавило? - тихо, с опаской спросила Гадюка, не сводя глаз с глади воды. Все напряглись, готовые рвануть на спасение своего нерадивого товарища. Первой, ко всеобщему удивлению среагировала Тигрица. С коротким, резким фырком, в котором прозвучало раздражение, она взвилась с места. Без подготовки, без разбега. Мощный толчок, и её полосатое тело уже мчалось к месту падения. Она врезалась в воду с размаху, рассекая поверхность почти без всплеска. Предположение Гадюки оказалось верным. В зелёноватой мгле взгляд Тигрицы мгновенно оценил ситуацию: медленно оседающий ил и огромная тёмная глыба колонны, придавившая панду ко дну. Он был в сознании, глаза широко открыты, но он не двигался. Тигрица не стала ничего сдвигать. Её лапа, сжатая в кулак, молнией рванула вперед и обрушилась на нефрит со всей силой отточенного годами удара. Глухой, приглушённый водой хруст — и колонна лопнула именно в том месте, где придавливала панду. Тигрица, не сбавляя темпа, вцепилась в полубессознательного панду, мощным рывком вырвалась с ним на поверхность и метнула его мокрое тело на берег. Он тяжело рухнул на гальку, выплёвывая воду хриплым, булькающим кашлем. Остальные, до этого замершая на своих лотосах, пришла в движение одновременно. Обезьяна с резвым прыжком, Журавль — с бесшумным взмахом крыльев, Гадюка плавным скольжением, а Богомол точным, молниеносным рывком — все они в мгновение ока оказались на берегу. Без слов, без суеты, они плотным кольцом обступили панду. Он не вставал, глядя в вечернее небо. Весь его вид выражал теперь другую крайность: если во время тренировки он был олицетворением неистовства, то сейчас казался абсолютно спокоен. Настолько, что это походило не на истощение, а на странное, почти пугающее просветление. - Спасибо, - произнёс наконец он непривычно ровным, далёким голосом, будто его сознание витало где-то далеко отсюда. - …А колонну жалко. Хороший снаряд был. Обезьяна замер с полуподнятой лапой, не зная, то ли хлопнуть его по плечу, то ли отшатнуться. Гадюка сузила глаза, изучая его лицо. Журавль молча наблюдал. Даже Тигрица, вся мокрая и сердитая, на секунду потеряла дар речи, ошарашенная этой нелепой, отстранённой репликой. - Доволен, панда? - прошипела Гадюка, и её голос, обычно струящийся плавным спокойствием, теперь звенел от раздражения. - Есть и другие способы самоубийства. Менее… извращённые. Она впилась в панду взглядом, упорно ожидая вразумительного ответа. Ведь с самого начала Гадюка относилась к нему иначе — успела рассмотреть за грубоватой внешностью не только упрямую, бесхитростную натуру, но и ту глубинную доброту, что проявлялась в его поступках: в готовности вступиться за слабых, в щедрости, с которой он делился едой и теплом. Эта странная, непричёсанная искренность невольно вызывала в ней уважение. Именно поэтому сейчас её злила не столько его выходка, сколько та бессмысленная ярость, с которой он гробил себя. По даже не смотрел в её сторону. Его глаза были ясными, но пустыми. - Я… - его голос прозвучал ровно, без интонации, - просто тренировался. - Это мы видели. Но зачем доводить себя до такого? - шипение Гадюки стало тоньше, острее, ядовитее. - Чтобы стать сильнее, - последовал тот же бесцветный, констатирующий ответ. Тишина вокруг стала звенящей. Даже Обезьяна не находил, что сказать. - Ты… - Гадюка замерла, её зрачки сузились в опасные щёлочки. - Ты издеваешься? - произнесла она тише, но оттого ещё более жутко. - Нет, - произнёс отстранённо По. - А по-моему, ДА! - повысила она голос. - Нет, - повторил По, и в этом одном слове не было ни упрямства, ни вызова. - Эй, Гадюка… - осторожно вмешался Богомол, водя лапками перед неподвижными глазами По. - С ним явно что-то не то. Смотри — зрачки не двигаются. Он не в себе. - Да, с ним всегда что-то не так, - фыркнула стоявшая рядом Тигрица. - Ты права, - голос По прозвучал так же ровно и бесстрастно, будто он комментировал погоду. - Со мной действительно всё не так. Журавль лишь покачал головой, собираясь вставить своё слово, но в этот момент сзади раздался мерный скрип гальки под чьими-то лёгкими, но твёрдыми шагами. Все, кроме панды, разом обернулись. К ним приближался Шифу. - Он сейчас не в состоянии дать вам нормальный ответ, - раздался его спокойный, отстранённый голос, в котором слышалась лишь глубокая задумчивость. Шифу подошёл вплотную и, не говоря ни слова, одним лёгким прыжком оказался стоящим на груди неподвижного панды, его миниатюрная фигура резко контрастировала с массивным телом ученика. Он склонился, всматриваясь в его лицо, затем резко ткнул сложенными пальцами в точку между бровей. Ответа не последовало — только полная, бездонная пустота в глазах панды. Шифу замер, будто прислушиваясь к чему-то внутри самого По, и коротко, почти одобрительно хмыкнул, словно нашёл то, что искал. Затем его руки пришли в движение, быстрые и точные удары пальцами, ребром ладони, костяшками обрушивались на строго определённые точки: сначала в центр грудины, под ключицу, затем ниже, в область солнечного сплетения, словно он выстукивал ритм на невидимом инструменте. И с каждым таким ударом от точки соприкосновения расходилась зелёная волна. Она пробегала по всему телу панды, заставляя на миг проступать под шерстью призрачную сеть прожилок, и тут же гасла, будто тело поглощало её обратно. Пятёрка застыла в полном недоумении. Никто, кроме Богомола, не понимал, что происходит. Да и тот лишь догадывался, судя по тому, как его брови поползли вверх. Шифу, не прерывая своего странного, ритмичного занятия, заговорил тем же ровным, словно на уроке, голосом: - Как думаете, - спросил он, - откуда берутся тёмные мастера? Пятёрка застыла, застигнутая вопросом врасплох. Но первой собралась Тигрица. - …Из эмоций, - отозвалась она монотонно, не отрывая глаз от действий Шифу. Её голос звучал как заученный урок. - Ярость. Одержимость. Нетерпение. Они нагнетают ци Ян. Это приводит к… - она на секунду запнулась, - …к перекосу духа. - Достаточно, - кивнул Шифу, не отрывая рук от тела По. Его пальцы продолжали свою методичную работу. - Продолжит Обезьяна. - Эм... - начал Обезьяна, нервно почесав затылок. Он явно напрягал память, лихорадочно перебирая в голове обрывки лекций Шифу. - Вы говорили, что такое... э-э-э... тоже бывает, если мастер потратит слишком много ци Инь... - Он замялся, судорожно соображая, его взгляд метался от Шифу к неподвижному По и обратно. - И если ему не хватит воли вовремя остановиться... или он не найдёт гармонию, чтобы восстановить баланс... И тогда... - Обезьяна застрял, безнадёжно пытаясь выудить из памяти нужные слова. - Тогда перекос ци Ян превращает мастера в безумную оболочку, зацикленную на единственной идее, пока от него не останется лишь тень, - продолжил Шифу за него. Его пальцы в этот момент описывали точную дугу вокруг области сердца панды, едва касаясь кожи, но явно работая с чем-то более глубоким. Он сделал паузу, придавив ладонью центр груди По, будто прислушиваясь к отзвуку внутри. - Но что будет, если перекос придётся в другую сторону? Следующим, после недолгого размышления, заговорил Журавль: - Тогда мастер, напротив, станет слишком… чувствительным и статичным. Без энергии Ян, дающей волю, его чувства исказятся. Он будет видеть страдание каждой травинки, слышать стон каждого камня, и рыдать, не в силах пошевелить пальцем. Даже перед лицом зла он не увидит разницы, ведь для его искажённого восприятия это будет просто ещё один оттенок вселенской боли, против которой бессмысленно бороться. - Верно, - кивнул Шифу, и менторским тоном продолжил: - На этом принципе построен артефакт «Зеркало Инь и Ян». Но его механика тоньше. Оно не просто раскалывает дух, а создаёт отражение. Физическую копию тела, но с обратным, гипертрофированным энергетическим зарядом. Одна сущность преисполняется слепой, всесжигающей яростью Ян - видит лишь цель и крушит всё на пути. Другая тонет в трясине гиперчувствительности Инь, где каждый звук режет слух, каждый свет режет глаза, а мысль о действии вызывает парализующий ужас. - Но бывает и иначе. Когда вместо перекоса мастер исчерпывает всю свою ци — и Инь, и Ян — до самого дна. Сначала исчезают все эмоции, и наступает состояние полного, безмолвного умиротворения. А затем тело, лишённое всей энергии, перестаёт удерживать форму. Оно растворяется в воздухе - может рассыпаться пеплом, обратиться в искры или лепестки. Так обычно уходят старые мастера, когда годы берут своё или те, кто истратил всю ци. В воздухе повисло тяжёлое молчание. Вся Пятёрка, включая обычно невозмутимую Тигрицу, подозревала, к чему ведёт Шифу. Богомол первым нарушил тишину, и в его голосе прозвучала несвойственная ему неуверенность: - Мастер… вы хотите сказать, что что панда потратил всю ци? Или у него перекос энергии? - Внутренне он переживал за По, ведь они успели сблизиться с тех самых событий в том бамбуковом лесу. - Нет, - Шифу покачал головой, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучало нечто вроде удивленного уважения. - С ним произошло обратное. В нём нет ни перекоса, ни полного истощения. Он… просто израсходовал всю доступную ему ци, ровно столько, сколько он мог взять без вреда для себя, и остановился ровно на грани. - Шифу снова посмотрел на неподвижного По, и в его взгляде читалось почти неверие. - Чудом он истощил её абсолютно равномерно. Ему не грозит безумие. Через несколько дней его ци восстановится, он вернется в норму. Слова Шифу повисли в воздухе, и почти вся Пятёрка заметно расслабилась: крылья Журавля бессильно опустились, Обезьяна шумно выдохнул, сгорбившись, Богомол перестал перебирать конечностями, а Гадюка нервно провела кончиком хвоста по гальке. Лишь Тигрица оставалась неподвижной, её спина была напряжена, а взгляд, прикованный к телу панды, выражал не облегчение, а всё то же жёсткое, недоверчивое внимание. - Но как панда смог это сделать? - следом прозвучал приглушённый голос Гадюки. Она не отводила взгляда от неподвижного тела. - Он что, может управлять ци? Шифу повернулся к ней, и в его взгляде мелькнула тень понимания. - Осознанно - нет, - начал он. - Но ци пребывает во всём живом. В своём естественном состоянии она подобна спокойной воде в глубине озера — есть, но практически движется. Мы, мастера кунг-фу, учимся её пробуждать. Сначала — через чувство Потока. Оно заставляет ци циркулировать по каналам тела, усиливая силу, скорость, выносливость. Затем, через годы тренировок, оттачивания движений и дисциплины ума, мы начинаем направлять её сознательно, делая течение быстрее, точнее, мощнее. А на высших уровнях мастерства… - Шифу сделал паузу, и его голос стал тише, - …мы учимся черпать её не только из тела, но и из духа, из самой вселенной. И тогда становимся способны на то, что обычным разумным кажется чудом. Тишина повисла не только снаружи, но и внутри каждого из слушателей. Пятёрка вслушивалась в слова Шифу, мысленно примеряя их на себя. О пробуждении ци через чувство Потока они знали — это был фундамент их мастерства. Но о том, чтобы черпать её из духа и вселенной… Такие знания упоминались в древних свитках лишь намёком, как вершина, доступная единицам за столетия. Но настоящее удивление вызвало другое: Шифу говорил так, будто панда уже ступил на этот путь. - То есть панда, как и мы, пробудил Поток? - наконец произнёс удивленный Журавль. - Да, - ответил Шифу, и в его голосе вновь зазвучала задумчивость. - Он пробудил его очень давно, в обход всех основ - минуя и статический, и динамический баланс. Его Поток грубый и несовершенный. Он усиливал лишь грубую силу, вернее, позволял ему наращивать её без каких-либо ограничений. Именно поэтому он столь могуч физически. Шифу сделал паузу, ловко перевернул тяжёлое тело панды и возобновил свою работу — теперь быстрые, отточенные удары обрушивались на точки вдоль позвоночника и лопаток. - Ранее его ци действительно оставалась вялой и малоподвижной, - продолжал он, и его голос вновь приобрёл ровный, объясняющий тон. - Но сильные эмоциональные потрясения и начало постижения основ всколыхнули её. И когда Ци пришла в движение, она начала интенсивно питать его тело, неосознанно, грубо, но неуклонно. - Подозреваю, что из-за ран он истратил слишком много энергии Инь, - Шифу провёл пальцем вдоль рёбер По, где багровые полосы уже сменились розоватыми штрихами новой кожи. - Она вся ушла на заживление. Но его безумная тренировка не прекращалась, снова и снова разрывая ткани, и требуя новой порции Инь для лечения. Тело вычерпало её изо всех резервов, до последней капли, даже из жира. А энергию Ян — чистый импульс, ярость, волю — он в это же время тратил на то, чтобы просто продолжать. Преодолевая боль. Когда Инь иссякла, его двигала уже лишь сила Ян, питавшая одну лишь одержимость. И затем, - Шифу слегка надавил на точку под лопаткой, - когда и она сгорела, внутри него не осталось ничего. Шифу внезапно замолчал, обдумывая сказанное. - Любопытно, - наконец произнёс он. - Что заставило его зациклиться на столь экстремальной тренировке, а не на иной идее?.. За всю историю Дворца не припомню разумного, который любил бы самоистязание настолько… - он бросил взгляд на Тигрицу, - …разве что твоя предшественница, лет пятьсот назад. У неё были… специфические склонности. - В его голосе мелькнула тень сухого, усталого юмора. - Не удивлюсь, если это её реинкарнация. Неистовая Пятёрка вздрогнула, вспоминая истории из свитков и легенды. Все знали о старой мастерице Тигрице, которая считала, что истинный путь к просветлению лежит через боль — причём не только свою, но и окружающих. Её методы «тренировок» с учениками и её своеобразное общение с врагами (и иногда с союзниками) вошли в поговорки. Журавль потупил взгляд, Обезьяна подавил хихиканье, а нынешняя Тигрица замерла, испытывая смесь возмущения и смутного любопытства к своей эксцентричной предшественнице. Шифу тем временем закончил. Вновь перевернув неподвижное тело панды на спину, он на мгновение замер, собрался - и нанёс последний, особенно точный и сильный удар сложенными пальцами прямо в область сердца. От точки удара по груди По пробежала слабая, но отчётливая волна — не зелёная, как прежде, а тускло-золотистая. Шифу тут же отпрыгнул в сторону, пригнувшись, его взгляд был прикован к ученику с сосредоточенным, почти хищным ожиданием. Тело По на секунду замерло, будто не понимая, что произошло. Затем вздрогнуло — не плавно, а резко, судорожно, всем корпусом, будто по нему ударили током. Мышцы, лежавшие безжизненным грузом, дёрнулись в болезненном спазме. Из приоткрытой пасти вырвался не крик, а хриплый, сдавленный стон, за которым последовало нечто невнятное, булькающее, постепенно складывающееся в слова: - …грё…б-б-баный… ..т этого… казино…