Глава 3 — Глава 3

Сцена 1: Цветы зла Кенджи Танака был мертв. Я знал это лучше, чем кто-либо: видел остекленевшие глаза, чувствовал холод кожи, трогал чешуйки, проросшие сквозь поры. Слова, брошенные в темноту, не могли вернуть его. В мире шиноби нет воскрешения — есть только оскверняющая память Эдо Тенсей или вечное ничто. Но я продолжал говорить с ним, потому что мне нужно было напоминание: я иду в этот ад не ради абстрактного долга, а чтобы его смерть не превратилась в сухую строчку архива «Несчастные случаи». Я выбрался из промзоны, оставив позади мазутный смрад, и направился в восточный сектор — на земли клана Яманака. Здесь дождь падал иначе. Если в квартале Учиха он был колючим и злым, то здесь, среди ухоженных садов, вода казалась мягкой, шелестящей. Яманака — повелители разума и цветов — знали толк в эстетике. Их улицы сияли чистотой, а воздух, вопреки ливню, пах мокрой сиренью и жасмином. Но для меня этот аромат был лишь маскировкой. Слой белил на лице гейши, скрывающий шрамы от оспы. Я хромал, опираясь на забор из дикого камня. Колено горело огнем, каждый шаг отдавался пульсацией в виске. Останавливаться нельзя: холод и боль только и ждут, когда я дам слабину. Оранжерея возвышалась над домами хрустальным дворцом. Огромный купол из армированного стекла светился призрачно-зеленым — это были не лампы, а световые печати, настроенные на спектр фотосинтеза. «Идеальное прикрытие, — подумал я, прижимаясь к стволу векового дуба. — Кто станет искать лабораторию темных искусств там, где выращивают букеты для свадеб?» Я активировал Шаринган. Мир потерял краски, став черно-белым, но потоки чакры вспыхнули яркими нитями. Периметр охранялся сенсорной сетью Яманака. Стоит коснуться её — и дежурный в штабе почувствует не движение, а само намерение чужой энергии. Барьер пульсировал в ритме дыхания сенсора: вдох — поле уплотняется, выдох — на доли секунды слабеет. — Раз... два... три... На счет «четыре» я метнул кунай в сторону, в кусты гортензии. К нему была привязана слабая взрывная печать с замедлителем. Бум. Хлопок был тихим, но всплеск чакры — отчетливым. Сеть дрогнула, внимание стража сместилось влево. Я рванул вперед, подавляя собственную энергию до минимума, становясь «пустым местом» для магического радара, и скользнул внутри периметра. Сад встретил меня удушающим ароматом. Пробираясь между рядами, я вышел к технической стене. Вырезал кусок вентиляционной решетки леской, напитанной чакрой Огня, и проник в купол. Внутри царил жар тропиков. Стеклянный потолок дрожал под ударами дождя, а внизу тянулись лианы, похожие на удавки. На табличках мелькали названия: «Сонная трава», «Черный Лотос», «Ядовитый плющ Долины Смерти». Это была не просто коллекция, а арсенал ядов. Секция «Белая Орхидея» находилась в самом центре. За матовым стеклом воздух менялся: аромат цветов уступал место резкому запаху формалина и железа. Я вскрыл замок отмычкой. Внутри, среди орхидей, питающихся искусственным туманом, стоял лабораторный стол. Там была она. Женщина в белом халате поверх сетчатой брони склонилась над микроскопом. Её плечи дрожали. Я сделал шаг вперед, намеренно шаркнув ногой. Она вздрогнула и резко обернулась, вскидывая Чакра-но-Мес (Скальпель Чакры). — Кто здесь?! — голос сорвался на визг. — Я сказала Данзо, что отчет будет утром! — Я не от Данзо, — тихо ответил я, показывая пустые ладони. Свет упал на мой жилет, на герб веера. — Убери скальпель, доктор. Она прищурилась сквозь линзы очков. В глазах мелькнули узнавание и ужас. — Учиха... Рэн? Тот следователь? — Я ищу ответы. Те самые, которые ты записываешь в журнал. Женщина опустила руку, бессильно прислонившись к столу. — Вы не должны быть здесь. Если Корень узнает... — Они уже знают. Мой информатор мертв, схрон в туннелях уничтожен. Ты — следующая в списке. Как тебя зовут? — Каори. Каори Яманака. — Каори, они не оставят свидетелей. Единственный шанс — отдать мне доказательства и идти к Хокаге. Она истерически рассмеялась. — К Хокаге? Вы думаете, он защитит меня от Данзо? Данзо — это тень, которая есть в каждой комнате. Она взяла пробирку, в которой пульсировал кусок серой плоти. — Знаете, что это? Я провела анализ ДНК. Это клетки Первого Хокаге, мокутон. Хаширама Сенджу. У меня перехватило дыхание. Запретное сокровище Конохи. — А вторая спираль... — Каори понизила голос до шепота, — ...принадлежит Учихе. — Они скрещивают нас? — холод пробрал до костей. — Зачем? — Баланс. Клетки Хаширамы — это чистая энергия Ян, физическая жизнь. Она настолько мощная, что превращает любого носителя в дерево. Им нужен противовес. Энергия Ин. И самый мощный её источник — глаза вашего клана. Орочимару и Данзо пытаются создать идеальный сосуд: тело, способное использовать Изанаги не мгновение, а вечность. Им нужны глаза, Рэн. Очень много глаз. Вот оно. Исчезновения. Кенджи. Гробовое молчание Фугаку. Нас разбирали на запчасти, чтобы кормить амбиции стариков. — Возьмите это, — она сунула мне металлический контейнер с охлаждающими печатями. — Здесь образец «Нулевого пациента» и все мои записи. Внезапно она замолчала. Её взгляд застыл на стеклянной стене оранжереи. Шаринган уловил искажение воздуха за стеклом — Меисакурэ но Дзюцу, техника невидимости. — Ложись! — крикнул я. Тонкий звук. Фвить. Маленькое отверстие в стекле, паутинка трещин. Каори дернулась, рот открылся в беззвучном крике. Тонкая стальная игла — сенбон — вонзилась точно в ямку между ключицами. Она обмякла мгновенно. Яд остановил сердце за долю секунды. Я подхватил её тело, укрываясь за стальным столом. — Каори! Пульса не было. Я активировал глаза на полную мощность. Там, в дожде, стоял силуэт: белый плащ, безликая маска, оперативник Корня. Он не пытался войти — цель была устранена. Он медленно сложил печать Змеи и растворился в ливне. Я сидел на полу, прижимая к себе мертвую женщину, которая хотела спасти мир своими пробирками. На белые лепестки орхидей легла алая роса. — Цветы зла... — прошептал я, закрывая ей веки. Я снова опоздал. Но в руках был контейнер — ключ к этому нарыву. Осторожно положив Каори на пол, я спрятал груз во внутренний карман, поближе к сердцу. Я больше не был следователем. Я был носителем чумы, способной уничтожить Коноху, и лекарство от неё лежало в моём кармане. Значит, только вперед. Через крышу. Достал кунай и начал карабкаться по стальным балкам купола, туда, где дождь барабанил по стеклу, призывая меня вернуться в холодную реальность. Сцена 2: Спираль ДНК Побег из Оранжереи напоминал не стремительный рывк шиноби, а мучительное сползание раненого зверя в нору. Спустился по скользким стальным балкам каркаса, срывая ногти о мокрый металл, и рухнул в густой кустарник за периметром владений Яманака. Дождь обернулся потопом. Небо над Конохой словно прорвало: вода обрушивалась сплошной стеной, смывая запахи, следы и остатки надежды. Я хромал через гражданский сектор, избегая освещенных улиц. Путь лежал через лабиринт узких проулков, где бельевые веревки, увешанные тяжелой от воды одеждой, хлестали по лицу призрачными руками. Правое колено, раздробленное Инаби, превратилось в очаг пульсирующего огня. Каждый шаг был маленькой победой воли над физиологией. Убежище не значилось ни в одной ведомости Полиции, ни в одном реестре клана. Сырой подвал под заброшенной красильней на окраине района ремесленников. Сюда не доходили патрули Учиха — слишком грязно. Сюда не заглядывали АНБУ — не было стратегических объектов. Только крысы, бродяги и я. Ввалился внутрь, запирая тяжелую дверь на три засова. Прикусив губу, активировал барьерную печать на косяке, начертанную собственной кровью. Кеккай. Слабый, но достаточный, чтобы предупредить о незваном госте. Тишина подвала оглушила. Здесь пахло старой краской, плесенью и мышиным пометом. Единственная масляная лампа чадила, бросая на кирпичные стены длинные, пляшущие тени. Спополз по стене на пол, чувствуя, как силы покидают тело вместе с адреналином. Жилет полетел в угол. Рубашка, пропитанная дождевой водой и кровью Каори, прилипла к коже. Содрал ее, морщась от резкой боли в ребрах. В зеркальном осколке, приклеенном к трубе, отразился не человек, а призрак. Бледная кожа в багровых и желтоватых синяках. На боку зияла рваная рана — память о коллекторе, открывшаяся во время бегства. Глаза были красными не от Шарингана, а от лопнувших капилляров. — Выглядишь как дерьмо, Рэн, — прохрипел я отражению. — И пахнешь не лучше. Доковылял до стола, смахнул свитки и мусор на пол. Первым делом — медицина. Грубая, полевая, без сантиментов. Достал из тайника под половицей жестянку: игла, моток шелковой нити, пинцет. И бутылка крепкого самогона. Откупорил зубами, выплюнув пробку. Сделал три больших глотка — огненная жидкость ударила в голову, притупляя чувства. Плеснул спирт прямо на рану. Зашипело. Я зарычал сквозь зубы, ударив кулаком по столу. Боль вспыхнула ослепительно-белым. Но инфекция убьет быстрее, чем люди Данзо. Дрожащими пальцами вдел нитку. Первый стежок. Кожа сопротивлялась, игла шла туго. Второй. Шить себя — это особый вид медитации. Ты перестаешь быть личностью, становясь механиком, чинящим сломанную деталь. К десятому стежку чувствовал лишь тупое натяжение. Завязав узел, перекусил нить и заклеил шов пластырем с печатью регенерации — слабым, гражданским, но лучшего не было. Еще глоток из бутылки. Теперь — работа. Поставил на стол металлический контейнер Каори. Рядом водрузил микроскоп — сложную систему линз, вывезенную из Страны Снега. Оптика высшего класса, способная показать структуру энергии. Открыл контейнер. В питательном растворе плавал невзрачный кусочек плоти. Аккуратно перенес образец на стекло. Глубоко вздохнул. — Шаринган. Мир окрасился в багровые тона. Три томоэ сфокусировались. Прильнул к окуляру и едва не отшатнулся. Это был не биологический образец, а поле битвы. Под увеличением, усиленным додзюцу, я видел то, что скрыто от обычных глаз. Клетки делились на два лагеря. Одни — ярко-зеленые, пульсирующие агрессивной, почти животной жизненной силой. Чистая энергия Ян. Клетки Первого Хокаге. Они вели себя как хищники, пытаясь поглотить всё вокруг. Другие — темно-красные, насыщенные холодной, плотной духовной энергией. Энергия Ин. Клетки Учиха. Они выстраивали барьеры, пытаясь сдержать напор. В обычном организме клетки Хаширамы превратили бы носителя в дерево за минуты. Но здесь, на границе столкновения, рождалось нечто третье. Серая, стабильная структура. — Изанаги... — выдохнул я дым сигареты, закуренной машинально. Легенды гласили: Учиха могут пожертвовать светом глаз, чтобы стереть границу между реальностью и иллюзией. Техника «Изанаги». Но цена — слепота. То, что я видел, было попыткой обойти цену. Орочимару и Данзо искали способ сделать это состояние постоянным. Тело Сенджу дает силу для восстановления. Глаз Учиха — контроль над реальностью. Бессмертный шиноби, переписывающий историю боя на ходу. Но им нужен материал. Клетки Хаширамы есть, а вот стабилизатор... Холодный пот стек по спине. Им нужны глаза. Много глаз. И не простых, а пробужденных. Шаринган — это высшая концентрация Ин. Исчезновение Кенджи, пропажа других соплеменников... Их не вербовали чужие деревни. Их похищали свои. Данзо нужны трофеи для коллекции, Орочимару — материал для опытов. И Фугаку... капитан. Он должен знать. Но он молчит. Если он объявит об этом, начнется не подготовленный переворот, а кровавый бунт отчаяния, и клан уничтожат за ночь. Фугаку жертвует пешками, чтобы сохранить короля. — Какая ирония. Мы так боялись внешних врагов, что не заметили, как нас начали жрать изнутри. В углу послышался шорох. Рука метнулась к кунаю быстрее, чем я успел подумать. Шаринган выхватил движение: из ржавой решетки вылезла крыса. Обычная подвальная крыса, но на лапе была повязана тонкая красная ленточка. Шпионская почта трущоб. Зверек сбросил клочок бумаги и исчез в вентиляции. Я проверил записку на ловушки. Чисто. Развернул. «Старая Радиовышка. Сектор 9. У меня есть полный список изъятых "образцов" и карта лабораторий. Хочешь спасти тех, кто еще дышит — приходи один. Прямо сейчас. О.» Буква повисла в воздухе петлей. Орочимару? Слишком нагло. Подчерк был каллиграфическим, с хищными углами. А внизу приписка другим почерком: «Их перевозят сегодня ночью. Это единственный шанс». Сжег бумагу в пламени лампы. Ловушка. Я знал это каждой клеткой избитого тела. Сектор 9 — зона отчуждения, идеальное место для казни. Но «список»... Если я смогу принести Фугаку имена и локации, у него не останется выбора. Клан объединится ради выживания. Или я умру там, под дождем. Выбора не было. Крыса, которой некуда бежать, бросается на кошку. Допил самогон из горла. Встал. Колено отозвалось болью, но я проигнорировал ее. Достал из сундука «особый запас», не тронутый с войны: моток лески из чакропроводящей стали, взрывные печати мастера Течи, дымовые шашки с газом. Наполнил пустые ампулы смесью из аптечки: остатки токсина Кенджи и паралитик. Яд против яда. Натянул свежую водолазку, жилет. Затянул ремни подсумков до боли. Протектор Листа холодил лоб. Спираль на металле... Символ верности, которую предали. Закрепил за спиной вороненую катану. — Ну что, Рэн. Пора заканчивать смену. Задул лампу. Темнота сомкнулась. Я вышел в ночь, зная, что, скорее всего, не увижу рассвета. Но если я сгорю — заберу с собой столько секретов, сколько смогу унести. Путь лежал на север, к сектору 9. К человеку, подписавшемуся буквой «О». Сцена: Змея в высокой траве Сектор 9 оставался незаживающим шрамом на теле Конохи. Когда-то, в годы Второй мировой войны шиноби, здесь располагался узловой центр связи. Десятки стальных вышек пронзали небо, ловя сигналы с фронтов и транслируя волю Хокаге на передовую. Но прогресс неумолим, методы сенсорики совершенствовались, ментальные каналы клана Яманака стали стабильнее, и старое железо оказалось ненужным. Теперь это было кладбище металла. Я пробирался через лес, окружающий зону отчуждения. Кривые деревья казались отравленными ржавчиной, десятилетиями стекающей в почву. Дождь, превратившийся в настоящий шторм, хлестал по лицу, заливая глаза, но я не вытирал влагу, она хоть немного охлаждала горящую кожу. Впереди на фоне грозового неба выросла Главная радиовышка, ржавый стометровый скелет. Она скрипела на ветру, издавая звуки, похожие на стоны умирающего зверя. Металлические фермы, изъеденные коррозией, выглядели хрупкими, точно гнилые кости. — Идеальное место для встречи, — прошептал я, сплевывая кровь, — или для могилы. У основания лестницы не было первой секции, ее сорвали мародеры. Подпрыгнув, я ухватился за мокрую перекладину. Плечо отозвалось резкой болью, но я подтянулся. Подъем превратился в пытку, ступеньки скользили, ветер пытался оторвать меня от балок и швырнуть на бетонные плиты фундамента. Двадцать метров. Тридцать. Пятьдесят. Я выбрался на среднюю техническую платформу. Решетчатый настил продувало насквозь, сквозняки гуляли такой силы, что приходилось кричать, чтобы услышать самого себя. Ухватившись за балку, я выпрямился. — Я здесь! Где список?! Ответа не было. Лишь ветер свистел в тросах-растяжках да дождь монотонно барабанил по металлу. Платформа казалась пустой, ни анонима, ни связного, ни даже трупа. Я сделал шаг к центру, сандалия звякнула о брошенную жестянку, и внезапно инстинкты взвыли. Это не было ощущением чужого взгляда, это было давление, плотное, тяжелое присутствие чужой воли. Саки. Жажда убийства. Но не простая ярость солдата, а холодная, липкая, бесконечная тьма, словно сама смерть заглянула мне в глаза и облизнулась. Резко обернувшись, я выхватил кунай. Позади, там, где секунду назад была пустота, стояла фигура. Он не использовал Шуншин, не спрыгнул сверху, он словно вытек из тени ржавой колонны, как обретший плоть мрак. Высокий, кожа неестественно бледная, мертвенно-белая. Длинные черные волосы прилипли к лицу траурной рамкой. На нем было простое бежевое кимоно, подпоясанное толстым фиолетовым канатом, симэнавой. Ему не нужна была броня. Он открыл глаза. Желтые, с узким вертикальным зрачком. Змеиный взгляд в обрамлении фиолетовых теней. Орочимару. Один из Легендарных Саннинов. Предатель. Чудовище, чьим именем пугают детей. Вживую он был страшнее любого досье АНБУ, от него пахло не ржавчиной, а землей, формалином и застоявшейся кровью. — Ты пришел один, — его голос прорезал бурю, тихий, вкрадчивый, бархатистый, он звучал прямо у меня в голове. — Как храбро, Рэн-кун. И как предсказуемо. — Где список? — мой голос дрогнул, и я проклял себя за эту слабость. Орочимару улыбнулся. Уголки губ поползли вверх неестественно широко, обнажив кончик раздвоенного языка. — Список? — он рассмеялся, и этот звук напомнил шипение гадюки в сухой листве. — Ах да, маленькая ложь для маленькой мышки. Нет никакого списка, следователь. Данзо не доверяет бумаге то, что может стоить ему головы, а я, я не храню макулатуру. Он двинулся ко мне плавно, текуче, без человеческой резкости в жестах. — Мне просто стало любопытно, захотелось взглянуть на Учиху, который решил поиграть в героя. Ты ведь знаешь, что герои в Конохе долго не живут? Они либо умирают молодыми, как Наваки, либо становятся мной. — Я не герой, — я отступил, перехватывая кунай обратным хватом, пока левая рука незаметно скользила к подсумку. — Я мусорщик. Пришел убрать грязь. — Грязь? — Орочимару наклонил голову, рассматривая меня с любопытством вивисектора. — Но грязь, это и есть жизнь, Рэн-кун. Из неё растут цветы, из грязи я создаю будущее. Он замер в пяти метрах. Желтые глаза впились в мои. — Твои глаза, — прошептал он с неподдельным восхищением. — Активируй их. Дай мне взглянуть. Я не стал спорить, мне нужен был каждый грамм силы, чтобы прожить следующие полминуты. Шаринган вспыхнул багрянцем. Потоки дождя замедлились, я увидел чакру Орочимару, фиолетово-черный океан, бурлящий внутри оболочки. Его энергия была настолько плотной, что казалась осязаемой, она давила на мои каналы, вызывая тошноту. — Великолепно, — прошептал Саннин. — Они не похожи на глаза Фугаку, в них нет жажды власти или высокомерия Итачи. В них столько скорби, столько усталости. Он облизнулся. — Именно такие глаза пробуждают истинную силу. Ин-чакра, рожденная из чистого отчаяния, это изысканный деликатес. Не хочешь отдать их мне добровольно? — Пошел ты. — Подумай. В обмен я дам тебе правду. Расскажу, кто на самом деле подписал приказ на изъятие Кенджи, назову имена старейшин, одобривших проект Изанаги. Дам тебе цель для мести. А взамен я просто заберу твои глаза. Ты все равно скоро ослепнешь от мигреней, я вижу твой воспаленный мозг. — Правда не стоит слепоты. — Правда, это единственное, что имеет цену. Всё остальное — иллюзия. Я метнул три сюрикена, усиленных чакрой ветра. Бессмысленно, но нужно было начать. Металл прошил воздух со свистом и вонзился в его грудь и плечо. Раздался влажный звук, как при ударе о сырую глину. Тело Орочимару потекло, кожа превратилась в жижу, грязевой клон. — Скучно, — раздалось за спиной. Я развернулся, нанося горизонтальный удар танто, но лезвие рассекло пустоту. В ту же секунду удар в живот лишил меня дыхания, Орочимару ударил коленом, мгновенно сократив дистанцию. Я отлетел назад, врезавшись в ограждение. Металл выгнулся, клинок выпал из ослабевших пальцев и полетел в бездну. Споползая по решетке, я кашлял кровью, диафрагму парализовало спазмом. Саннин стоял надо мной, даже не запыхавшись. — Ты слаб. Твое тайдзюцу на уровне среднего чунина, запасы чакры истощены. Ты держишься на одних стимуляторах и упрямстве. Он поднял руку, и из рукава вырвался десяток шипящих змей. Они обвили мои конечности и шею, прижимая к платформе. Холодная чешуя скользила по коже, кольца сжимались, перекрывая кровоток. Одна из гадюк подползла к лицу, глядя в упор немигающим взглядом. — Но твой генетический материал превосходен. — Орочимару наклонил лицо так близко, что я почувствовал его ледяное дыхание. — Знаешь, почему Данзо выбрал именно Учиха? Потому что ваша любовь так легко превращается в ненависть. А ненависть, это отличное топливо. Его бледные пальцы с длинными ногтями коснулись моего века. Он собирался вырвать глаз прямо здесь, живьем. — Отдай их мне. И я подарю тебе покой. Больше никакой боли, никакой полиции, никаких предательств. Только тишина. Шаринган бешено вращался, я видел смерть в его руке. Победить его было невозможно ни магией, ни сталью, но у любой конструкции есть слабое место. — Покой, — прохрипел я сквозь змеиную петлю на шее. — Да? — он замер, предвкушая согласие. — Это для мертвых. Мои руки были прижаты к прутьям, но именно этого я и ждал. Пальцы, скрытые за спиной, сжимали не кунай, они касались холодной стали опоры. Пока он наслаждался превосходством, я лепил взрывные печати. Все десять штук на главный стыковочный узел несущей фермы, прямо у себя за спиной. Орочимару заметил блеск в моем взгляде, его инстинкт сработал мгновенно. — Ты... — Кай! Мир превратился в огонь. Взрыв в упор должен был разорвать меня, но я рассчитывал на сопромат. Направленный импульс срезал балку. Сталь, уставшая от ржавчины и лет, не выдержала. Стотонная махина вздрогнула и потеряла опору. Платформа накренилась. Орочимару отбросило волной, его змеи разлетелись ошметками мяса, а сам Саннин полетел в сторону, хватаясь за воздух. Я тоже падал вниз, в бездну. Металл скрежетал, верхняя секция башни рушилась вслед за нами. Дождь бил в лицо, мимо пролетали куски арматуры и горящие лоскуты печатей. Вспышка молнии высветила падающего рядом Орочимару, он не паниковал, он улыбался. Его тело извивалось, руки удлинялись, превращаясь в гигантских змей, цепляющихся за обломки. У меня не было змей, была только леска. Выхватив моток из подсумка левой рукой, правой я метнул кунай в сторону, в черноту леса. Рывок, леска натянулась, врезаясь в ладонь до кости. Кунай вонзился в ствол сосны. Плечевой сустав хрустнул, выходя из сумки, я взвыл, но пальцы не разжал. Падение превратилось в полет маятника. Я влетел в кроны на огромной скорости, ветки хлестали по коже, разрывая одежду. Удар о ствол, и темнота. Я лежал на земле. Сверху доносился грохот, радиовышка продолжала складываться, как карточный домик. Земля дрожала. Я был жив, хоть и не чувствовал правую руку, а ребра горели, будто в груди развели костер. Я с трудом перевернулся на спину. Дождь смывал грязь и кровь. Бой проигран, клинок потерян, я едва не убил себя, но я получил то, за чем пришел. Я видел лицо врага, подтвердил связь, и я выжил. — Ты хотел мои глаза, змей? — прошептал я в пустоту, глядя на гаснущие в небе искры. — Приди и возьми. Если найдешь.