Глава 2 — Глава 2

Сцена 1 : Свои среди чужих Осенний дождь в Конохе перестал быть просто погодой — он превратился в пелену лжи: холодную, серую, бесконечную. Вода не падала с неба, а словно сочилась из самого воздуха, пропитанного тяжелой, давящей чакрой. Я стоял у границы Сектора 4, глядя на высокие стены, отсекавшие Квартал Учиха от остального мира. Официально их укрепили после нападения Девятихвостого для «концентрации сил элитного клана». Но любой, кто умел читать между строк архитектуры, понимал истину: это загон. Резервация для тех, чьи глаза видели слишком много, а гордыня простиралась слишком далеко. Плащ промок насквозь. Холодная влага пробралась под стандартный жилет, заставляя шрамы на спине — память о Третьей мировой — ныть тупой, тянущей болью. Но старые раны были ничем по сравнению с мигренью. Персональная пытка, цена за злоупотребление Шаринганом, начиналась ровно в шесть вечера, пульсируя в правом виске раскаленной иглой. Нащупал в подсумке маленький керамический пузырек. Тряхнул. Одинокий стук — последняя. Дешевый анальгетик, который выдают в госпитале скорее для очистки совести, чем для лечения. Вытряхнул коричневый шарик на мокрую ладонь, проглотил не запивая и поморщился от горечи полыни, смешанной со вкусом дешевого табака. — Пора домой, Рэн, — прошептал я, и голос утонул в шуме воды. Проход через КПП был формальностью, но унизительной. Двое стражей из клана Абураме замерли под навесом, скрыв лица за высокими воротниками и черными очками. Документы не спросили — знак на спине служил и пропуском, и мишенью одновременно. Едва уловимое жужжание выдало их жуков-кикайчу: рой среагировал на чакру, проверяя личность. Мы были шиноби одной деревни, но смотрели друг на друга как звери разных видов, запертые в общей клетке. Я прошел под аркой тории и ступил на территорию Квартала. Атмосфера здесь изменилась мгновенно: воздух стал гуще, насыщенный интоном — духовной энергией моего клана. Бумажные фонари с веерами отбрасывали не теплый свет, а бледное, призрачное сияние. Комендантский час, введенный Фугаку-сама, превратил улицы в мертвую зону. Деревянные дома стояли темными глыбами, ставни были наглухо закрыты. Ни музыки, ни смеха, ни топота детей. Но тишина была обманчивой: Квартал не спал, он затаился. Я шел по мостовой, и стук сандалий-гэта эхом разносился в этом вакууме. Слух, натренированный годами охоты, выхватывал звуки, от которых холодело внутри. Ших-ших-ших. Кто-то точил сталь в доме слева. Справа, из окна второго этажа, тянуло едким запахом свежей туши для взрывных печатей. Обрывки шепота из теней: «...переворот...», «...справедливость...». Клан готовился не к фестивалю Огня. Он готовился перерезать деревне глотку. Я свернул в узкий проулок между складами. Чувство чужого взгляда ударило в затылок. Это не был дозор АНБУ с крыш — это было что-то свое. И оттого более опасное. Я остановился и достал пачку, делая вид, что прикуриваю. Щелчок зажигалки на секунду выхватил из тьмы мокрое лицо и стену. На камнях плясали две тени. — Ты сбился с пути, Рэн. Голос был сухим, как отчет о вскрытии. Медленно закрыл зажигалку. — Я иду домой, лейтенант Яширо. Или теперь, чтобы лечь в постель, нужно разрешение Совета? — я не обернулся, узнав его по отпечатку чакры: холодной, острой и высокомерной. Развернулся. Они перекрывали единственный выход. Яширо Учиха — идеолог радикалов, человек с седыми висками и глазами, полными презрения. Рядом — Инаби, злой и фанатичный. Его рука уже покоилась на рукояти танто. — Твой дом там, где твоя верность, — Яширо шагнул вперед, двигаясь бесшумно, по-змеиному. — А твоя, похоже, осталась в кабинете Хокаге. — Я расследую убийство ребенка, — ответил я, стараясь звучать максимально устало. — Танака Кенджи был нашей крови. Разве поиск убийцы — не вопрос чести Клана? — Смерть одного полукровки — ничто! — выплюнул Инаби. — Ты нюхаешь углы и лезешь в морги, из-за тебя Данзо удвоил патрули Корня. Ты даешь им повод, Рэн. — Они убили его, — я повысил голос. — Выжгли чакрой изнутри. Если мы промолчим... — Если он позволил это с собой сделать, значит, был слаб! — рявкнул Яширо. В темноте вспыхнули два красных огня. Шаринган. Три томоэ медленно закружились в безумном танце. Яширо сканировал меня, видел каналы чакры и остатки алкоголя в крови. — А ты... ты пахнешь страхом и саке. Даже не активируешь глаза. Ты деградировал, Рэн. Стал таким же мягкотелым, как бесклановое отребье из деревни. Я стоял, опустив руки. Вода стекала с полей шляпы. Я мог бы убить их. Я знал их стиль: Яширо полагается на иллюзии, Инаби — на прямолинейное тайдзюцу. У меня в рукаве была леска, в подсумке — взрывные печати. Одно движение, один выдох огня — и их горла были бы вскрыты. Но я не мог. Если я покажу силу, я стану целью. Мне нужно было стать ничтожеством. Сломленным ветераном, не представляющим угрозы. Расслабил мышцы и изобразил легкое покачивание. — Я просто хочу спать, Яширо-сан. Оставьте речи для храма Нака. — Спи, — холодно бросил Яширо. — Но сначала мы научим тебя уважению. Он едва заметно кивнул. Инаби сорвался с места. Шуншин. Смазанный силуэт, всплеск чакры, за которым не уследить без красных глаз. Удар ногой в колено. Я мог уйти, но позволил ноге подогнуться. Хруст. Боль прострелила сустав, и я рухнул на мокрые камни. — Вставай! — крикнул Инаби. Следующий удар — в живот. Воздух выбило из легких. Затем колено в лицо — вспышка света и вкус железа на языке. Это была не драка, а ритуал унижения. Меня били сапогами методично: в ребра, в почки, в плечи. Свернулся клубком, закрывая голову. Семь, восемь, девять... Каждый удар укреплял мою легенду. Я — мусор. Меня не нужно бояться, за мной не нужно следить. — Достаточно, — приказ Яширо остановил насилие мгновенно. Лежал в грязи, чувствуя, как холодная вода пропитывает одежду, смешиваясь с теплом крови. Яширо присел на корточки, схватил меня за волосы и рывком заставил поднять голову. Его Шаринган давил, выжигая волю. — Слушай внимательно, Рэн. В следующий раз мы не будем добрыми. Полезешь под Данзо или потащишь доносы Хокаге — Совет приговорит тебя. Понял? Посмотрел ему в глаза. Хотел плюнуть кровью в это холеное лицо, но вместо этого прохрипел: — Я... понял... Презрение в его взгляде было абсолютным. Он разжал пальцы, и моё лицо снова упало в лужу. — Позор, — бросил он. — Идем, Инаби. Они растворились в дожде, я остался лежать. Минута, две... тело горело, ребро явно треснуло, но внутри разливалось странное удовлетворение. Отлично, они купились. Теперь я для них — отработанный материал. А значит, я невидим. С трудом поднялся, опираясь о стену склада. Путь домой был закрыт — там наверняка ждали. Мой путь лежал в старые водостоки, к реке. Туда, где жили только крысы. Хромая на правую ногу, я побрел прочь. В кармане жилета, который они побрезговали обыскать, лежал свиток с образцом кожи Кенджи. Я проиграл этот бой, но сохранил улику. Ночь только начиналась. Сцена 2: Птицы в подземелье Коноха никогда не была просто деревней, скрытой в листве. Это живой организм, древний и многослойный. У него есть крона, купающаяся в солнечном свете: там дети играют в ниндзя, а туристы покупают сувениры у главных ворот. Есть ствол — администрация Хокаге, джоунины и бюрократический аппарат, поддерживающий видимость порядка и незыблемость «Воли Огня». Но у каждого дерева есть корни. И корни Конохи гнили. Стоял перед тяжелым техническим люком в промзоне Сектора 7, у подножия массивной стены, ограждающей деревню. Здесь, в тени исполинских градирен, дождь казался черным от сажи местных кузниц. Вокруг — ни души. Только гул паровых труб и ритмичное мигание сигнальных печатей, предупреждающих о критическом давлении. Прижался спиной к холодному кирпичу насосной станции, пережидая очередной приступ. Ребра, «обработанные» Яширо, напоминали о себе при каждом вдохе, словно под кожу загнали ржавый обруч и медленно его затягивали. Правое колено пульсировало, наливаясь горячей тяжестью. Завтра не смогу ходить без трости, но сейчас адреналин и остатки стимуляторов еще держали на ногах. — Боль — это напоминание о том, что ты еще не труп, — прошептал я, сплевывая вязкую слюну с привкусом железа. Нужно было вниз. Туда, где не светят звезды и не ходят патрули клана. Люк передо мной был старым, отлитым из тяжелого чугуна еще во времена Второго Хокаге. На поверхности едва проступал стершийся иероглиф «Вода», перечеркнутый предупреждающей печатью. Опустившись на здоровое колено, сложил короткую серию знаков: Крыса, Змея, Тигр — и приложил ладонь к замку. — Кай! Механизм, рассчитанный на сдерживание давления пара, глухо щелкнул. Чакра прошла сквозь металл, размыкая старые защелки. Налег всем весом, сдвигая крышку. Чугун заскрежетал по камню — в ночной тишине звук показался оглушительным, как разрыв взрывной печати. Из черного зева пахнуло теплым, спертым воздухом: тошнотворной смесью плесени, крысиного помета и старой, застоявшейся чакры. Скользнул внутрь, задвигая люк над головой. Темнота обняла мгновенно, плотная и вязкая, как нефть. Спуск по скоб-трапу занял вечность. Металлические скобы были скользкими от слизи и конденсата. Считал перекладины, чтобы не потерять концентрацию. Пятьдесят. Сандалии наконец коснулись бетонного пола. Достав из подсумка старую кремневую зажигалку — трофей с Третьей мировой, — чиркнул колесиком. Тусклый язычок пламени выхватил из мрака лабиринт, построенный на руинах прошлых эпох. Здесь переплетались ржавые трубы, толстые кабели связи, оплетенные бумажными фуиндзюцу для защиты от прослушки, и — самое жуткое — древние, окаменевшие корни. Они пробивали бетон, свисая с потолка застывшими щупальцами — напоминание о том, что вся деревня стоит на лесу, созданном Мокутоном Первого Хокаге. Под ногами хлюпала маслянистая жижа — технический сток с полигонов и лабораторий. Двинулся вперед, ориентируясь на поток воздуха. Мой покойный информатор Гинджи упоминал «Транзит 4» — легендарную среди контрабандистов недостроенную ветку туннелей, заброшенную двадцать лет назад. Идеальное место, чтобы скрыться от Бьякугана Хьюга и сенсоров барьера. Шаг. Еще шаг. Эхо тонуло в монотонном капании воды. Внезапно остановился. Пламя зажигалки дернулось и погасло от резкого порыва ветра из глубины коридора. Остался в полной темноте, но чувства, обостренные годами войны и паранойей, взвыли сиреной тревоги. Услышал звук. Не гул воды. Не писк крыс. Звук, который невозможно спутать. От которого у любого ветерана кровь стынет в жилах. Пронзительный, высокий, стрекочущий визг. Словно тысячи птиц закричали одновременно в замкнутом пространстве. Чидори. Не стал активировать Шаринган — всплеск чакры в темноте был бы подобен сигнальной ракете. Просто растворился в тени, прижавшись спиной к нише между трубами. Рука медленно, без единого звука, потянулась к рукояти танто за спиной. Пальцы сжали обмотку. Впереди, метрах в ста, вспыхнул свет. Мертвенно-голубой, холодный, электрический. Он разрезал темноту, отбрасывая длинные тени от колонн и корней. Начал двигаться, используя технику Тихого Шага: переносил вес с пятки на носок, избегал луж, синхронизировал движения с ритмом капающей воды. Боль в колене загнал в дальний угол сознания, заперев ее там усилием воли. Подобравшись ближе, укрылся за массивным вентилем магистрального трубопровода. Отсюда открывался вид на старую распределительную камеру — огромный зал с высокими сводами. В центре, там, где сходились рельсы, была свалена гора ящиков. Добротные деревянные контейнеры с маркировкой Медицинского корпуса. На боках черной тушью были нанесены печати: «Биологическая опасность», «Класс А». А перед ними стоял человек. Стандартная экипировка АНБУ: серый бронежилет, черная водолазка, металлические наручи. Лицо скрывала белая фарфоровая маска Пса с красными узорами. Но даже без маски я узнал бы эту сутулую, нарочито расслабленную позу и копну пепельно-серебряных волос. Какаши Хатаке. Капитан отряда «Ро». Человек, получивший Шаринган не по праву крови, а как дар друга. Копирующий ниндзя. «Убийца друзей», как шептались завистники. «Хладнокровный», как говорили в АНБУ. Его правая рука была опущена, но в ней все еще жила смерть. Сгусток концентрированной чакры молнии плясал на ладони, испуская голубые искры, которые стекали на мокрый бетон черными подпалинами. Перед ним стоял вскрытый ящик. Какаши не сжигал его — огонь в замкнутом пространстве опасен. Он действовал тоньше. Поднял руку. Визг тысячи птиц усилился. Удар. Он вогнал ладонь в ящик. Дерево взорвалось щепками. Содержимое контейнера — ряды стеклянных колб с мутной жидкостью — мгновенно испарилось. Температура Стихии Молнии была такой высокой, что стекло плавилось, а реагенты обращались в пар. Едкий химический запах ударил в нос. Озон, горелое дерево и... что-то сладковатое. Как гниющие цветы. Он уничтожал улики. Методично. Как машина. Вдруг Какаши замер. Он не обернулся, но поток чакры в руке на мгновение дрогнул. Он знал, что я здесь. Сенсор его уровня почувствовал бы чужую энергию даже сквозь стены. Запах крови — свежей на разбитой губе и запекшейся на бинтах — был для него маяком. — Ты зря пришел, Рэн, — голос прозвучал глухо из-за маски. Ровно. Безжизненно. Вышел из укрытия. Скрываться больше не было смысла. Шагнул в круг света, отбрасываемого искрящей проводкой на потолке. — Грязь меня не пугает, Какаши. Я по колено в ней с тех пор, как надел жилет Полиции. Вопрос лишь в том, чья она. Какаши медленно повернулся. Его единственный видимый глаз — правый, темный — смотрел с усталостью, граничащей с безразличием. Левый был закрыт протектором. — Хокаге-сама отдал приказ № 814, — произнес он, словно зачитывал устав. — «Ликвидация старых схронов контрабандистов в секторе 7». Это официальная операция АНБУ. Уходи, Рэн. Вход в зону операции воспрещен под угрозой трибунала. Пнул обгоревший кусок ящика с фрагментом печати в виде змеи, кусающей свой хвост. — Контрабандисты? — я горько усмехнулся. Разбитая губа снова треснула. — С каких пор воры возят клеточные культуры, запечатанные фуиндзюцу уровня джоунина? Это реагенты Орочимару, Какаши. Те самые, от которых у детей плавится кожа. Я видел тело генина. Его систему циркуляции выжгли, клетки сожрали сами себя. И теперь ты стоишь здесь и уничтожаешь единственные ниточки, ведущие к убийцам. — Третий знает, — тихо сказал Какаши. Слова упали в тишину тяжелее камня. — Что? — переспросил я, чувствуя, как холодеет внутри. — Хокаге знает, что в деревне есть предатели. Что есть утечка. Но он не может действовать открыто. Политическая ситуация слишком хрупкая. Учиха на грани мятежа. Данзо ждет любой ошибки Сарутоби, чтобы перехватить власть. Если АНБУ начнет аресты сейчас, деревня утонет в крови гражданской войны. Он сделал шаг ко мне. Я увидел свое отражение в гладкой поверхности его маски — избитый, грязный человек с безумными глазами. — Иногда, чтобы спасти организм, нужно позволить болезни проявить себя, прежде чем резать. Мы убираем симптомы, чтобы выиграть время. — Симптомы?! — я сорвался на крик. Ярость, горячая и удушливая, заполнила меня. — Ты называешь мертвых детей симптомами? Сжигаешь правду ради «стабильности»? Выхватил кунай. Рука дрожала, но я встал в стойку. — Где твоя «Воля Огня», Хатаке? Где тот парень, который говорил, что бросающий товарищей — хуже мусора? Эти дети — наши товарищи! Какаши замер. Глаз сузился. Я ударил по самому больному, по глубочайшей его ране. Я был жесток, но другого оружия у меня не было. — Рэн... — его голос стал тихим и опасным. — Уходи. Сейчас. Это последнее предупреждение. Через десять минут здесь будет группа зачистки Корня. Они не будут разговаривать. Они просто убьют тебя, растворят тело в кислоте и напишут в отчете, что ты пропал без вести по пьяни. — Пусть приходят, — прохрипел я. — Я устал бояться. Мы стояли друг напротив друга. Два ветерана. Два осколка. Он мог убить меня за секунду. Он был гением, легендой. Я — просто следователем с больной головой. Но в этот момент в нем промелькнуло колебание. Он смотрел на меня не с угрозой, а с... жалостью? Пониманием? Какаши вздохнул. Плечи опустились. — Ты идиот, Учиха, — произнес он со странной интонацией. — Упрямый, слепой идиот. Он отвернулся и подошел к последнему целому ящику. — Я должен уничтожить всё, — громко произнес он, словно для невидимого наблюдателя. — Полная зачистка сектора завершена. Никаких следов не обнаружено. Он снова сложил печати. Чидори опять взвизгнуло, озаряя туннель. Но перед тем как нанести удар, он сделал странное движение. Левая рука, скрытая от возможного наблюдения его же корпусом, резко смахнула с крышки ящика небольшой предмет. Тот отлетев в сторону и закатился в грязь прямо у моих ног. Удар. Вспышка. Ящик разлетелся в пыль. Какаши выпрямился. Молния погасла. — Сектор чист, — произнес он в пустоту. Затем повернул голову ко мне. В полумраке его глаз блеснул. — Кстати, Рэн... Я слышал странные слухи. Говорят, клан Яманака жалуется на вредителей в своей главной оранжерее. Секция «Белая Орхидея». Пахнет там не цветами, а химией. Жаль, что у Полиции нет времени проверить жалобы гражданских. Он сложил знаки для Техники Телесного Мерцания. — Какаши... — начал я, чувствуя комок в горле. — Я тебя не видел, Рэн. И ты меня не видел. Хлопок воздуха, облако белого дыма. И тишина. Только капающая вода и запах озона. Я остался один. Опустился на колени прямо в грязь, игнорируя вспышку боли. Пальцы лихорадочно зашарили в жиже там, куда укатился предмет. Холодное. Гладкое. Стекло. Поднял находку к слабому свету зажигалки. Пустая ампула с отбитым горлышком. На стекле — бумажная этикетка, наполовину размытая водой, но текст еще читался: «Поставщик: Оранжерея Яманака. Лаборатория №4. Объект: Гибрид-Флора. Для внутреннего пользования» Сжал ампулу в кулаке. Стекло врезалось в кожу, но эта боль отрезвляла. Он не предал. Он дал наводку. Рискуя репутацией и жизнью, Какаши Хатаке дал мне шанс. Корень прячет свои лаборатории не в подземельях, где их ищут. Они прячут их на самом видном месте. Там, где красота скрывает уродство. В цветах. Поднялся, опираясь о стену. Мигрень отступила, вытесненная холодной ясностью цели. Мой путь лежал наверх. В оранжерею. Выбираясь из люка обратно под дождь, глубоко вдохнул влажный воздух Конохи. Теперь в нем был запах не только безысходности, но и охоты. Поправил протектор на лбу. — Держись, Кенджи, — прошептал я в темноту. — Мы идем за ними.оту. — Мы идем за ними.