**Глава 19. Горы и холмы обрушились.**
Был Девятый день шестой луны. В этот день Чансы взял в жёны младшую дочь хоу Сюаньпина — Чжао Вань.
Мы с благородной наложницей Вэнь Гуйфэй осушили несколько кубков в честь этого события.
«Кто бы мог подумать, что судьба свяжет вас таким узами,» — вздохнула наложница Вэнь, слегка подвыпив.
На следующий день Чансы, держа свою юную супругу за руку, привёл её во дворец Вечного Спокойствия представляться императору и мне.
Эта девочка... эта девочка...
Много лет назад, когда мы все были ещё молоды, наложница Шуфэй частенько говорила, что я в юности была очень похожа на покойную императрицу — не чертами лица, а характером.
Сама императрица тоже находила сходство.
И я всё гадала — какой же она была в свои молодые годы?
Теперь я знала ответ.
Красота девочки не нуждалась в описаниях — чистые, как горные ручьи, глаза, изящные, как ива, движения. Но главное — беззаботное сияние исходило от нее, будто она и понятия не имела о горестях этого мира.
Уголки её губ и глаз смеялись, даже когда она молчала. Взглянешь на неё — и кажется, будто небо стало светлее.
Неужели и на моем лице когда-то светилось такая же безмятежная радость?..А теперь я всё чаще ловлю себя на том, что морщу лоб — совсем как покойная императрица в моих воспоминаниях..
Император вдруг встал — его руки дрожали, голос прерывался:
«Кто... ты?» — обратился он к девушке, чьи пальцы так доверчиво сплелись с пальцами моего сына.
Невеста, казалось, догадывалась о чём-то. Не опуская глаз, она чётко произнесла:
«Ваша ничтожная раба— невеста, которую вы сами изволили назначить своим указом для наследника престола.»
В тот же вечер император слег в горячке. Придворные лекари твердили о «вредоносном ветре, проникшем в тело». Но я-то знала — его болезнь была в сердце. Та, что не лечится ни одним снадобьем.
В третий день девятой луны Чанъи села в свадебный паланкин и покинула дворец. Император, превозмогая недуг, стоял со мной на дворцовой стене. Мы смотрели, как её паланкин удаляется — всё дальше от этой клетки, что стала тюрьмой и для меня, и для него - на всю жизнь..
Я поддерживала его, а он, содрогаясь от кашля, поправил выбившуюся прядь у моего виска:
«Все эти годы... спасибо тебе за все.»
К концу года император передал бразды правления наследнику. Хотя изначально он планировал подобрать ему двух наложниц, но после той встречи с невестой больше не заговаривал об этом.
С наступлением нового года он вспомнил о позабытой дочери — Чанлэ — и выдал её за второго внука премьер-министра Вэня.
Госпожа Вэнь, принимая невесту, откровенничала:
«В нашем роду нет ничего выдающегося, кроме моего отца. Остальные потомки — сплошные посредственности. Однако... По завету предков Вэней, если мужчина осмелится посещать публичные дома или брать наложниц при наличии наследника, жена вправе переломать ему ноги — дабы уберечь семью от позора.»
...Вот это достойный семейный устав!
Теперь понятно, почему благородная наложница Вэнь с первого дня смотрела на императора свысока! Мало того, что он был неспособен оценить искусство вышивки — будь он в семье Вэней, ему бы уже давно переломали ноги за такое поведение!
Брак Чанлэ был заключён в спешке, но к счастью, молодой господин Вэнь оказался кротким и внимательным. Да и сама принцесса преуспевала в управлении домом.
Словом, супруги неожиданно хорошо подошли друг другу.
Наша невестка Ваньвань оказалась удивительно милым созданием — прежде чем заговорить, она всегда улыбалась, а через несколько дней уже ластилась ко мне, как родная. Каждый день помогала управлять дворцовыми делами, со всем справлялась аккуратно.
Но стоило лишь завести речь о Чансы — её щёки тут же заливал румянец. И так каждый раз, так что мы с придворными дамами в конце концов перестали подшучивать над молодожёнами, чтобы не смущать бедняжку.
Когда она стояла рядом с женой четвёртого принца, получалась забавная парочка: одна — сладкая, как мёд, другая — простодушная, как ребёнок. Обе — прелестные создания, которых хотелось баловать без конца.
Теперь я наконец могла каждый день хвастаться перед благородной наложницей Вэнь Гуйфэй нашими тёплыми отношениями с невестками — вместе с добродетельной наложницей Дэфэй мы составляли прекрасный «союз счастливых свекровей».
Чансы, принявший бразды правления в свои двадцать лет, всё ещё с трудом справлялся с государственными делами. К счастью, четвёртый брат — Сяо Сы— поддерживал его на каждом шагу. Даже Чаннянь, обычно погружённый в книги, находил способы помочь старшему брату.
Лишь несчастный Пятый (вечный источник неприятностей!) умудрялся создавать проблемы на ровном месте.
Чансы, в попытке привлечь его к делу, отправил брата в Министерство наказаний — присмотреть за одним судебным процессом.
Но Пятый понял задание по-своему:
«А, надо «присмотреть» за процессом... застольем!»
В результате он устроил такую попойку, что побратался со всеми заключёнными в тюремных камерах, и вместе они пели песни до утра!
Министр, дрожа от ярости, заявил наследнику:
«Если вы немедленно не заберёте своего брата, я сам подам в отставку!»
После возвращения из Министерства наказаний Пятый, желая «облегчить брату бремя правления», принялся каждый день в императорском кабинете выбивать ритм на блюдцах и распевать «Лотосовые напевы» — якобы научился этому у старого нищего с западной окраины. Говорят, теперь во всей столице не найти искуснее исполнителя, чем Пятый принц.
Я рассказывала эти забавы императору как шутливые истории. Он смеялся, ругая их «сорванцами», но вдруг вздохнул:
«Мои сыновья счастливее, чем был их отец.»
Его взгляд стал отрешенным, устремленным в какую-то далекую точку. Не знаю, вспоминал ли он свои юные годы, опаленные бурями и кровью...
Он не смотрел на меня, и голос его звучал тихо-тихо:
«Все эти годы... спасибо тебе за все.»
Он повторил эти слова во второй раз. Я не ответила — лишь неожиданно для себя ощутила, как по щеке скатывается одинокая слеза.
Состояние императора ухудшалось, и он сам это понимал. Закончив наставления наследнику и сановникам, он взял мою руку и начал говорить в бреду:
«Цзяо Цзяо, когда потеплеет... Сю-гэгэ возьмёт тебя запускать воздушного змея, хорошо? Сделаю тебе большую бабочку... Нет? Тогда журавля... Семерых журавлей в ряд...
Помнишь, ты в детстве говорила, что я тебе больше всех нравлюсь? У тебя тогда зубки выпадали... Наследник хотел меня побить, а ты заступилась, ругалась с ним... Ах, не помнишь... А я всё помню... Ничего, что забыла — ты же была маленькая...
Родная моя, сошьёшь мне мешочек для талисмана? А платочек для пота?.. Цзяо Цзяо.. Милая, , чужие мне не нужны, только твои...»
Он сжимал мою руку, капризничая, словно ребёнок. Я отвечала рассеянно, но он не сердился, продолжая говорить всё, что приходило в его помутневший разум.
«Давай останемся вот так... навсегда. Пусть им достанется империя — она нам не нужна. Просто будем вместе... хорошо? Ладно, милая?..»
В его взгляде, устремлённом на меня, светилась вся накопленная за жизнь нежность.
Эти слова предназначались не мне. Не получив ответа, он забеспокоился, и его пальцы судорожно сжали мою руку:
«Цзяо Цзяо, не бойся... Я не позволю наследнику тебя отнять! Никто не посмеет! Тех, кто обижал нас — кто убил мою мать, кто смел тебя тронуть — я всех отправил на тот свет! Всех! Они мечтают вырвать тебя из моих рук? Пусть мечтают об этом во снах! Пусть мечтают!»
Его голос звенел, как клинок, челюсти были сжаты так, что дрожали. Он сжимал мою руку до багровых отпечатков:
«Они мертвы! Все до одного! Те, кто желал нам зла— мертвы! Эта старая ведьма... эта проклятая тварь! Она убила мою мать, погубила тебя, погубила нашего Чанпина! Я приказал содрать с неё кожу заживо! Кусок за куском!»
Его глаза налились кровью, голос выл, будто это были крики проклятого духа из преисподней. А потом раздался сухой смех, прерывающийся рыданиями, выдавая невыносимую тоску:
«Почему ты отвернулась от меня, Цзяо Цзяо? Почему?.. Ты же говорила, что любишь меня больше всех... ещё когда была совсем маленькой... Помнишь, мы вместе растили белого кролика?... Как ты могла меня оставить?..»
Его некогда чёрные волосы стали седыми, измождённое болезнью тело казалось хрупким, как осенний лист. Он лежал на моей постели, рыдая так, будто небеса разверзлись:
«Родная моя, как ты могла отвернуться от меня?! Назови меня Сю-гэгэ... хоть раз ещё... Я ждал у твоих дверей, почему ты не открыла?! Целую вечность ждал..»
Его пальцы впились в мои рукава, словно даже сейчас пытаясь удержать ускользающий призрак:
«Цзяо Цзяо... как ты могла...»
Его рыдания постепенно стихли, измученный болезнью, он забылся тяжёлым сном. В колеблющемся свете свечей моя тень растянулась на стене — длинная-длинная, словно бесконечные годы, проведённые в этих безмолвных дворцовых покоях.
Проронила бы хоть одну слезу покойная императрица, услышав эти сокровенные признания?
Его любовь была искренней.
Её жизнь — полной страданий.
Но что толку в этой любви? Что толку?
"Напрасны клятвы в чертогах вечности —
Престол важней, чем нежный взгляд.
Воды Хуацин и прах Мавэя —
Всё те же руки разлучат."
Престол важней, чем нежный взгляд...
***Это отрывок из стихотворения «Линъяо-хэ» (《骊歌》) или «Песнь о горе Ци», связанного с историей любви между императором Сюаньцзуном из династии Тан и его наложницей Ян Гуйфэй , одной из самых известных красавиц в китайской истории.***
***长生殿 (Чертоги Вечности) — павильон в императорском дворце, где, как говорят, Сюаньцзун и Ян Гуй принесли друг другу клятву вечной любви. Часто упоминается в литературе как символ идеальной, но обречённой любви.***
***华清池 (бассейн Хуацин) — знаменитые термальные бани, где Ян Гуй принимала ванны; место связанное ассоциативно с её красотой и молодостью.***
***马嵬 (Мавэй) — деревня, где Ян Гуй была казнена по приказу самого императора Сюаньцзуна, чтобы успокоить восставшую армию во время восстания Ань Лушаня***.
Разве древние мудрецы не сказали всё предельно ясно? Ещё ребёнком, сидя на коленях у деда, я раскачивалась в такт, заучивая стихи, оды и каноны — разве могла я чего-то не понимать? Просто некоторые вещи теряют прелесть, если называть их прямо.
Вот как в тот день, когда мне было четырнадцать. Был май, воздух пьянил ароматом цветов акации, и я , подперев голову рукой, дремала во дворце Вечного Спокойствия.
А он рассмеялся — и в голосе его звенела такая нежность, что и не передать словами:
«Неужели тебя так клонит в сон?»
Разве в тот самый миг я не почувствовала трепета сердца? Неужели не было во мне волнения? Неужели ни капли?
Мне тоже было всего четырнадцать — возраст, когда сердце впервые раскрывается навстречу миру. И тут он возник передо мной: заплетал мне волосы, подрисовывал брови, читал стихи, напевал мелодии, называл меня нежной и сладкой Цзяо Цзяо.
Неужели ни один лучик тепла не проник тогда в моё сердце?
Я обманула благородную наложницу Шуфэй — и подругу, и старшую сестру. Обманула утончённую наложницу Вэнь, погружённую в мир искусства. Обманула многих-многих.
Чуть не обманула даже саму себя.
Но разве могло быть что-то, чего я не понимала? Я осознала правду очень-очень рано — ещё тогда, когда император называл меня Цзяо Цзяо, ласковым голосом, будто боясь спугнуть.
Когда на всех его портретах я была изображена со спины...
И даже раньше — всего через три дня после моего «возвышения», когда я впервые сыграла для него «Феникса, тоскующего по своей возлюбленной»...
Он пробормотал тогда фразу, которую я сделала вид, что не расслышала:
«Яо Яо... Ты будешь играть для меня каждый день?..»
Каждый день император писал со мной эти строки:
*«Ты на палочке-коне примчался поскорей,*
*Вокруг тахты кружил, играя предо мною…»*
Но разве это я была той, что росла с ним бок о бок в переулке Чангань-ли? Разве моё детство переплелось с его без тени сомнений?
Счастье моё было в том, что моё сердце горело всего три дня — пока не обратилось в пепел. С тех пор я жила во дворце бездумно и весело, будто не имея сердца.
Несчастье моё было в том, что всего за три дня я постигла эту истину. С тех пор, как бы жестоко тот мужчина ни поступал, я не могла возненавидеть его.
Оглядываясь на эти двадцать с лишним лет жизни в роли другой, я спрашивала себя: кого винить в этой нелепой судьбе?
Кого винить? Разве мы все не жалкие марионетки в этой пьесе? Даже вознесшийся на вершину власти император двадцать лет вынужден был шептать имя своей возлюбленной всего лишь марионеткам.. Теням, в которых он искал свою возлюбленную..
А толку? Ведь это ты сам убил ту, что была дорога твоему сердцу! Разве не понимал? Разве не знал?!
Если не знал — почему же ты так паниковал, стоило мне лишь скопировать её слёзы, повторить её скорбный взгляд?
В дни моей наивной юности я пыталась открыть глаза покойной императрице.
«Ваше Величество,» — говорила я, — он каждый день пишет: «Мы росли вместе в Чангань-ли много дней, две чистые души без тени сомнений...»
Разве она ничего не понимала? Но она лишь гладила мои волосы:
«Малышка Люэр, какая ты добрая...»
Я поняла скрытый смысл её слов. Она хотела сказать:
*«Спасибо тебе... спасибо... Но я отдала ему своё сердце — а он разбил его вдребезги.»*
Я услышала это предостережение — и потому своё сердце спрятала как можно дальше.. Все эти годы я будто сидела в зрительном зале, наблюдая за бесконечной чередой пьес. И слёзы, что текли по окончании спектакля, трудно было определить— то ли оплакиванием сюжета, то ли собственной участи.
В бреду император снова застонал:
«Цзяо Цзяо.. Милая..»
Я высвободила руку из его пальцев, и он мгновенно пробудился, уставившись на меня мутным, полным детской обиды взглядом:
«Цзяо Цзяо..»
Я смотрела на него — на его пожелтевшее, исхудавшее лицо — и, коснувшись полностью поседевших висков, спросила:
«Взгляни хорошенько. Кто я?»
Он, словно ребёнок, широко раскрыл глаза и долго всматривался. Вдруг, с неожиданной силой, приподнялся и схватил меня за рукав:
«Ты не Цзяо Цзяо! Кто ты?! Где моя Цзяо Цзяо?!»
Его рука, закалённая годами тренировок, сжимала мою запястье с такой силой, что стало больно. Но я лишь мягко ответила:
«Я — Люэр.»
Он замер в недоумении:
«Люэр?.. Кто это?..»
Ха... Кто это?
Я улыбнулась, глядя прямо в его потускневшие глаза:
«Твоя Цзяо Цзяо улетела на небеса. Меня она попросила присмотреть за тобой. Не тревожься — скоро и ты отправишься туда.»
Мой голос, должно быть, прозвучал достаточно мягко — он успокоился, позволил уложить себя и, жалобно ухватившись за мой рукав, прошептал:
«А когда я окажусь на небесах... Цзяо Цзяо согласится увидеть меня?..»
Вряд ли. Ни за что.
Но я солгала — не из хитрости, а из жалости. Мне было жаль его. Жаль покойную императрицу.
Разве есть в этих дворцовых стенах хоть один человек, не достойный сострадания?
«Постарайся её уговорить,» — мягко сказала я.
Он задумался, затем кивнул:
«Да... Я буду умолять. Не откроет — не уйду. Буду просить снова и снова...»
А потом добавил с детской искренностью:
«Спасибо тебе за все»
За всю жизнь он сказал мне множество слов, но лишь трижды за эти два года произнёс "спасибо" — и эти слова были обращены ко мне, настоящей.
Когда он тихо закрыл глаза, я подошла к окну — за стёклами кружились первые снежинки зимы.
В тот же миг дворцовые слуги ударили в Цзинъянский колокол двенадцать раз.
Горы и холмы обрушились.. И по всему дворцу поползли ритуальные стоны..
***"Горы и холмы обрушились" — буквальный перевод 山陵崩 (иносказание о смерти императора).***
***12 ударов — сакральное число, знаменующее завершение цикла.***
Благородная наложница Вэнь Гуйфэй во главе обитателей всех шести дворцовых резиденций ожидала меня у ворот Вечного Спокойствия. Когда я вышла, мои ноги подкосились — хорошо, что она и наложница Дэфэй успели подхватить меня под руки.
Я взглянула на Вэнь Гуйфэй и задала вопрос, мучивший меня все эти годы:
«Скажи.. Кто я?»
«Ты — Люэр,» — ответила она без колебаний.
«Люэр? Или всё же Цзяо Цзяо?»
Её голос прозвучал твёрдо, как удар нефрита о нефрит:
«Ты не Цзяо Цзяо. Ты — Люэр.»
Хорошо. Если я не Цзяо Цзяо— значит, я наконец-то свободна..
*******
Похоронные обряды прошли безупречно.
Он начал как забытый принц — рождённый в эпоху слабых правителей, где тень родственников затмевала трон, а двор тонул в хаосе. Его мать погибла оклеветанной. В двадцать два года он взошёл на престол, получив в наследство опустошённую казну, всесильных сановников и границы, трещащие под натиском врагов.
Двадцать шесть лет спустя он передал страну своему двадцатилетнему сыну — теперь это было государство мира и благоденствия, с полной казной,со спокойствием на границах. Ни коварных министров, ни войн на горизонте.
Он был хорошим императором. Его посмертным титулом стал Мин.*** (Мин (明) — «Просвещённый», один из высших посмертных титулов, подчёркивающий его мудрое правление.)***
Я опустилась на колени на ледяные плиты из голубого камня и совершила три ритуальных поклона — не как жена, прощающаяся с мужем, а как подданная, провожающая государя.
Когда траурные церемонии завершились, из Заброшенного дворца пришло известие:
Госпожа Яо, сошедшая с ума за те десять-двадцать лет, что провела в заточении, услышав весть о смерти императора, внезапно обрела на миг ясность.
Она запела старую песню и пустилась в тот самый танец..
Кружилась, кружилась — пока не размозжила голову о мраморную колонну.
Её разжаловали в простолюдинки — и рядом с императором ей места не было.. Просто циновка, простой гроб, безымянная могила - все ждало её в конце пути.. Даже в мире теней они не встретятся. Зачем тогда было так яростно рваться за ним следом?
Ответа мы не узнали. Лишь оставалось надеяться, что в следующей жизни ей выпадет лучшая доля. Что всем нам достанется лучшая участь — и мы больше не встретим этого человека на своём пути..
*******
Император стал Покойным Императором. Я — Вдовствующей Императрицей.
В день восшествия Чансы на престол он не отпускал руку императрицы Чжао, принимая поклоны сановников. Торжественный гул колоколов и барабанов наполнил дворец — словно предвещая начало новой эпохи..
Обновлено: 19.02.2026