Глава 20 — Глава 20. На закате. Финал.

**Глава 20. На закате..** После новогодних праздников вдовствующая императрица (я) и благородные императорские вдовы должны были переселиться из главного дворца в более скромные покои. Десяткам не таких именитых наложниц, самой молодой из которых не было и тридцати, предстояло отправиться в монастырь Фулунсы, молиться о душе покойного императора. Там им суждено было провести остаток своих дней. Таков был древний обычай, и я могла распорядиться лишь о том, чтобы их комнаты в монастыре тщательно отремонтировали, а внутри обставили всем необходимым. Боясь, что им будет не хватать пропитания или одежды, я приказал своей главной экономке ежемесячно отсылать половину моего жалованья в монастырь. А чтобы скрасить их одиночество... Три-четыре месяца назад у двух кошек Цзялэ родились котята. Я распорядилась отдать каждой из наложниц по котёнку. Если же кто-то не любил кошек — можно было завести щенка. Устроить это было нетрудно. В день прощания они явились ко мне с искренними поклонами. Каждая прижимала к груди котенка или щенка, и на их лицах невольно расцвели улыбки. Видя это, я наконец почувствовала хоть какое-то облегчение. По правде говоря, это нарушало все правила. Но кто теперь посмеет упрекнуть меня, если мой сын — император? Чансы в первый же день восшествия на престол объявил, что в знак траура три года не будет выбирать наложниц. Сановники Гун и Шунь, генерал Хань, премьер-министр Вэнь и прочие вельможи единодушно одобрили это решение. А он и Ваньвань и вовсе перестали скрывать свою привязанность. Когда она пожелала переехать во дворец Вечного Благоденствия, он наотрез отказался, удерживая её в дворце Вечного Спокойствия. Они появлялись на людях только держась за руки. Стоило Ваньвань задержаться у меня чуть дольше обычного — он уже мчался к нам с тревогой в глазах. *«И пусть будет так..»,* — подумала я про себя. —* «Лишь бы длилось подольше».* Вдовствующая благородная наложница Вэнь отнеслась к этому философски: «У детей своё счастье, у каждого своя судьба. К чему тебе тревожиться? Пусть живут как хотят. Нам бы самих себя устроить!» Она и вправду демонстрировала недюжинную выдержку: в то время как у Четвёртого уже были дети, Чанъи и Чанлэ ожидали первенцев, Пятый принц всё ещё оставался одиноким, словно бесхозный пёсик. Вдовствующая наложница Ван хоть изредка беспокоилась, а благородным наложницам Вэнь и Сун словно совершенно не задумывались о его судьбе. Вдовствующая наложница Ван вздохнула: «Пятый в детстве был таким милым мальчиком! Красивый ребёнок — все им восхищались. Как же получилось, что он вырос таким охламоном?» Вдовствующая благородная наложница Вэнь фыркнула: «Брак — сплошная скука! Я и сама не хотела выходить замуж. Согласилась войти в императорский гарем лишь потому, что жизнь неприметной наложницы почти не отличается от жизни незамужней женщины! Если Пятый не хочет жениться — пусть не женится! Хоть одна девушка избежит участи быть обманутой мужчиной!» Вдовствующая наложница Сун улыбнулась, листая свою новую книжку: «Всё зависит от судьбы! В моём новом романе Пятый как раз женится на небесной фее — вот увидите!» Вдовствующая наложница Дэфэй, качая на руках маленького внука Цинми, вздохнула: «Ну что вы несёте! Пятый принц уже совсем не ребёнок. Чем раньше женится — тем раньше родит детей, а значит мы ещё сможем помочь с воспитанием. Если затянет — у нас уже и сил на помощь не будет!» Вдовствующая благородная наложница Вэнь всплеснула руками: «Какое ещё воспитание внуков?! Да я лучше заведу кота и отправлюсь с ним в монастырь Фулунсы!» Наложница Дэфэй тут же заявила, что собаки однозначно лучше кошек — и беседа окончательно свернула не туда. Ваньвань, понизив голос, поделилась со мной: «Говорят, вчера на утреннем приеме пятого братца обвинили в распутстве и праздности. Так он вечером забрался на крышу дома того цензора и всю ночь стучал в миску, распевая похабные песни! До сих пор отсыпается. Чансы уже запасся розгами!» Не успела я ответить, как Пятый принц ворвался в дворец Цыань с воплями: «Матушки, спасите!» За ним по пятам гнались Чансы и Четвёртый принц с бамбуковыми палками, а бедный Чаннянь прыгал позади: «Братья, нельзя его бить! Если поколотите Пятого — он и вправду подастся в нищие к своим друзьям-попрошайкам!» Да как бы не так! Пятый принц отлично устроился в моём дворце Цыань — ел деликатесы и пил изысканные чаи. Дождавшись, когда у Чансы улучшилось настроение, он с нагловатой улыбкой принялся выпрашивать прощение. Что оставалось брату-императору? Только вздохнуть и простить этого шалопая. Четвёртый брат попытался было прочесть ему нотацию, но Пятый тут же затянул похабную песенку— и бедняга Четвёртый бросился наутек, заткнув уши! Когда Ваньвань забеременела, Чансы, после долгих раздумий, начал в перерывах между государственными делами учиться у старшего брата искусству пеленания. Четвёртый, обученный лично вдовствующей наложницей Дэфэй и уже ставший отцом, демонстрировал невероятное мастерство. Под восхищённым взглядом императора он даже задумал составить "Всеобъемлющее руководство по воспитанию детей для мужчин". Когда глава цензорского надзора осмелился осудить это на совете, второй брат Ваньвань, чиновник Чжао, вступил с ним в полемику. Цитируя классиков и сыпля доводами, он умудрился выставить старика "отцом-неудачником, позором всех поколений"! В итоге Чансы торжественно объявил: «Управление страной начинается с семьи, а семейная жизнь — с воспитания детей.. Пусть каждый сановник напишет трактат о родительском опыте для завтрашних дебатов!» ***("治国齐家" — отсылка к конфуцианскому принципу из 《大学》: "欲治其国者，先齐其家" (Хочешь управлять страной — сначала наведи порядок в семье).*** Он многозначительно добавил: «Ещё не женаты? Горе вам, одинокие псы! Сочините, как собираетесь воспитывать потомство когда женитесь!» Когда Чансы рассказал мне об этом, я покачала головой: «Удивительно, что сановники терпят такие вольности.» Император усмехнулся: «Отец лично отбирал этих людей. Все они прошли огонь и воду, прекрасно понимая, где можно уступить, а где — ни за что. В государственных делах они не допустят и тени беспечности. Но во всём, что касается семьи императора... предпочитают держать язык за зубами.» Бедный покойный император... Я сказала: «Ты тоже должен хорошо править страной. Помни, что эти земли однажды перейдут к маленькому сокровищу в животе Ваньвань.» Ваньвань, как котенок уткнувшись мне в плечо, проворчала: «Он вовсе не сокровище, а негодник! Вчера так лягнул, что я аж вскрикнула!» И вот ведь странность.. Даже Пятый принц, вечный смутьян, не безобразничал и не мешал "всеимперским курсам отцовства". Я поручила Чанняню проследить за ним — и каково же было моё изумление, когда тот доложил: «Пятый брат теперь каждый день кружит у дома цензора Чжана — того самого, что его обличил...» Это было уже слишком! Человек всего лишь один раз осудил его! Пятый принц пел всю ночь подряд свою «Песню о Лотосовых лепестках» на его крыше — разве этого недостаточно? Неужели он хочет отомстить еще больше? Чаннянь смущённо поправил воротник: «Нет-нет, матушка! Просто... у господина Чжана есть семнадцатилетняя дочь. Её жених, с которым она была обручена с детства, недавно умер. Все теперь называют её "вдовой у ворот" . А Пятый брат... э-э... сказал, что не встречал никого прекрасней» ***(望门寡" — букв. "вдова у ворот": девушка, чей жених умер до свадьбы. В традиционном Китае такой статус накладывал пожизненное клеймо.)*** Вот уж воистину — пути судьбы неисповедимы.. Когда я рассказала об этом вдовствующей наложнице Вэнь и наложнице Сун, первая тут же принялась готовить платье для будущей невестки. Но, взяв иголку, вдруг осознала: «Да я же не знаю её мерок!» Она тут же призвала Пятого принца и строго спросила: «Какого роста девушка? Каков обхват талии?» Пятый растерянно почесал затылок: «Матушка... я не знаю...» Наложница Сун удивленно подняла бровь: «Неужели ты ее даже не обнимал?» Пятый покраснел до ушей: «...Нет.» Наложница Вэнь с досадой посмотрела на него: «Да как же так получилось, что железо так и не стало сталью? У твоей матушки Сун столько романов написано, столько хитростей описано — и ни одной ты не смог взять на вооружение?» ***("恨铁不成钢" (досл. "злиться, что железо не становится сталью")*** Наложница Сун вскинула руки: «Да ты же с пелёнок мои романы слушал вместо колыбельных!» Пятый, уныло ковыряя пальцем подлокотник кресла ответил,: «Я перепробовал все ваши уловки! Спел ей «Лотосовые напевы» — она расплакалась. В окно к ней влез — она меня избила. Даже подослал друзей изобразить разбойников, чтобы потом спасти... Она лишилась чувств» «.….» Кажется, этому дурачку суждено остаться холостяком. В итоге наложница Сун лично разработала стратегию. Цзялэ и сёстры потратили полгода на изощрённые предлоги, чтобы заманить девушку Чжан на "чаепитие". И лишь спустя год Пятый принц, сияя как павлин, привёл новобрачную во дворец — "показать диковинку". Невеста Пятого оказалась робкой девушкой с тихим голоском и пугливыми глазами. Рядом с этим бесшабашным сорванцом она выглядела как перепуганный зайчонок. Мы не удержались и наперебой стали её наставлять: «Если этот негодник тебя обидит — сразу беги к нам во дворец жаловаться!» Устроив допрос с пристрастием, мы выяснили о ней все подробности. Вдовствующая наложница Дэфэй, подсчитывая родственные связи на пальцах, вдруг восхищённо воскликнула: «Так ты же племянница сестры свояченицы снохи младшей сестры моей тётушки!» Она чокнулась чашей с наложницей Вэнь: «Ну что, дорогая сваха? Поздравляю!» Тем временем жена Четвёртого ожидала третьего ребёнка. И наложница Дэфэй тайком призналась мне: «Лучше бы девочка родилась... Я всегда мечтала о девочке,» — улыбнулась она. — «Беленькая, пухленькая малышка, чей поцелуй растапливает сердца. Если честно, до того как я попала во дворец, я грезила выйти замуж за скромного чиновника. Пусть бы служил где-нибудь в тихом месте, без больших денег, просто с достатком. Родили бы четверых деток — двух мальчиков и двух девочек... Вечерами при свете фонаря он бы учил детей грамоте, а я шила бы им одежду... Признаюсь, мне до сих пор иногда снится эта картина.» Она рассмеялась, чуть смутившись: «Не правда ли, смешные мечты? Вся жизнь была впереди, а я грезила о двух-трёх комнатах под черепичной крышей да маленьком дворике. Эх, совсем я без амбиций!» Видно, небеса услышали наши разговоры — третий ребёнок Четвёртого принца и вправду оказался пухлощёкой девочкой. Эта крошка стала первой девочкой среди наших внуков, и все пришли в неистовый восторг. Цзялэ, Чанъии Чанлэ дружно нагрянули в резиденцию хоу Гуна, чтобы повидать племянницу — и с каждой минутой их зависть росла. Чанлэ и Чанъи, родившие пока только по одному сыну, ещё могли смириться. Но бедная Цзялэ.. За девять лет брака она произвела на свет четырёх мальчишек! Эти сорванцы довели её уже до того, что волосы стали клочьями выпадать. Увидев теперь эту ароматную, нежную малышку, она вцепилась в неё и наотрез отказалась возвращать, предлагая обменять всех четырёх сыновей на девочку. Четвёртый брат, кашлянув в кулак, начал: «Третья сестрица, как сказал Конфуций...» В итоге обмен сорвался, Цзялэ получила нравоучение и потеряла ещё больше волос, и её муж Цзян, возмущённый до глубины души, собирался проучить Четвёртого, но увяз в цитатах из классиков.. В итоге супруги вернулись домой в гармоничном единстве — продолжая лысеть вместе. Вдовствующая наложница Дэфэй, наконец дождавшаяся внучки, буквально не расставалась с малышкой. Казалось, она готова была пришить ребёнка к своему подолу, чтобы всегда носить с собой. Девочке ещё не исполнилось и ста дней, а бабушка уже перебирала свои сундуки в поисках приданого для своего "сокровища". Три года девочка росла всеобщей любимицей. Научившись говорить, она слащаво называла наложницу Дэфэй "бабулей" и постоянно осыпала её поцелуйчиками ее старческие щеки. В один из таких моментов, с блаженной улыбкой принимая ласки, наложница Дэфэй закрыла глаза... и не открыла их больше. Перед смертью она сказала мне со свойственной ей мудростью: «Жизнь моя сложилась счастливо. Не знала я ни лишений, ни горестей, дожила в покое до седин, и вот теперь — провожают меня дети и внуки. Для дворцовой жизни — это редкая удача.» Она замолчала, потом вдруг улыбнулась той же безмятежной улыбкой: «Но тот дворик под черепичной крышей... всё же не выходит у меня из головы. В следующей жизни давай встретимся не в этих стенах. В следующей жизни...» Её рука, до этого крепко сжимавшая мою, внезапно обмякла. Говоря это, она улыбалась так, будто весь мир озарился светом: «В следующей жизни... я посажу у своего дома дикий виноград. Если вдруг увидишь дом, где стены увиты зелеными побегами — постучись и попроси у меня воды.» Будто боясь, что я забуду, она крепко сжала мою руку и повторила: «Ты ведь не забудешь? Обязательно постучись в мой дом, и попроси воды..» Её пальцы были уже холодными, но в глазах всё ещё светилась та самая тёплая улыбка, словно она уже видела тот самый дом — не дворцовые палаты, а скромный дворик, где вместо церемонных поклонов будут лишь шелест листьев и звонкий смех внуков. ******* На пятый год правления Чансы Ваньвань родила уже двух сыновей. Поскольку её братья занимали ключевые должности, а её собственное положение как императрицы было непоколебимым, казалось, ничто не могло омрачить их покой. Однако когда сановники предложили провести выбор наложниц, среди претенденток начались жестокие интриги, приведшие даже к смертельному исходу. Разгневанный император приказал начать тщательное расследование, в ходе которого вскрылись ужасающие подробности: одни девушки подсыпали яд соперницам, другие давали взятки дворцовым евнухам, третьи позволяли себе оскорбительные высказывания в адрес императрицы Чжао. В результате несколько высокопоставленных чиновников, стоявших за этими преступлениями, понесли суровое наказание — кого-то казнили, других отправили в ссылку, третьих лишили должностей. После этого скандала вопрос о выборе наложниц был тихо забыт. Придворные, прекрасно поняв намёк и учитывая наличие наследников, больше не решались поднимать эту тему. Когда Чанняню исполнилось двадцать, с этим всегда послушным юношей произошла неожиданная перемена — он внезапно восстал против уготованной ему судьбы и заявил о желании отправиться служить на границу. Ни уговоры брата-императора, ни слёзы сестёр не смогли переубедить его. Когда жалобы на его упрямство дошли до меня, я лишь глубоко вздохнула и сказала: «Пусть идёт своей дорогой». Чаннянь стоял передо мной на коленях, лицо его было переполнено виной. Но я отнеслась к этому спокойно: «Ступай. Путешествия пойдут тебе на пользу. Когда доберёшься до Ляоси, передай старому генералу Чжоу мой привет. Он дядя твоей третьей сестры и... брат Шуфэй, наложницы покойного императора.» Я ненадолго замолчала, давая ему вспомнить: «Помнишь наложницу Шуфэй? В детстве она часто угощала тебя сладостями. Ты был всего восьмилетним мальчиком, когда её не стало… И обязательно скажи генералу, что твоя третья сестра Цзялэ счастлива в браке. Не забудь.» Он почтительно склонил голову: «Я запомню, матушка. Непременно передам ваши слова.» Три года спустя Чаннянь вернулся в столицу, покрытый славой после успешной карательной экспедиции против варваров. Рядом с ним, словно яркое пламя, мелькала девушка в алых одеждах. Она ловко крутила алебарду с красным древком, без умолку болтала, и когда Чаннянь делал вид, что не замечает её, уголки его губ все равно предательски подрагивали. Эта шумная гостья носила фамилию Чжоу. При первом же визите во дворец она преподнесла мне изысканный кинжал, а затем, кружа вокруг Ваньвань, затараторила: «Вы так прекрасны! Такая красавица — а поедемте со мной в Ляоси! Что вам делать в этом скучном дворце?!» Чансы и Чаннянь одновременно помрачнели. В итоге, хоть ей и не удалось увезти императрицу на границу, зато она сама осталась в столице — став моей младшей невесткой. Когда дочери Четвёртого исполнилось восемь лет, она как-то невзначай заговорила о делах в семье своего дяди по материнской линии. Вдовствующая наложница Ван, расспросив девочку о её дедушке и бабушке, с радостью узнала, что их младший сын уже обзавёлся вторым ребёнком и семья готовится к празднованию первого месяца жизни малыша. Обрадованная этими вестями, она лично приготовила целый стол любимых блюд для внучки. Но после того дня она слегла и больше не поднялась с постели. Весной, глядя на нежную зелень ив за окном, она тихо сказала мне и наложнице Сун: «Ровно тридцать пять лет назад в этот день мы вошли в эти дворцовые ворота...» Тридцать пять лет. Тридцать пять весен, превративших былых девушек в седовласых старух, а воспоминания — в пыль. Даже весенний свет, что когда-то казался таким юным, теперь постарел вместе с нами. Голос вдовствующей наложницы Ван прозвучал тише весеннего ветерка: «Как я рада, что встретила вас в этой жизни.. А он... Он теперь окружён детьми и внуками. И это тоже радует меня.» Долгая пауза повисла в воздухе, прежде чем она прошептала почти неслышно: «Интересно, помнит ли он меня хоть немного?...» И тогда — впервые за всю жизнь — из уголка её глаз скатилась единственная слеза. Меня внезапно поразило воспоминание: много лет назад, когда мы были ещё юны, она признавалась мне в своих чувствах в залах дворца Вечного Благоденствия. Тогда она гордо вскинула подбородок, не позволив себе заплакать. С уходом наложницы Ван её ближайшая подруга — наложница Сун — тоже слегла. К осени она уже совсем ослабела, но всё ещё улыбалась, когда сказала мне: «Простите... Я не только умираю, но и оставляю вам недописанный роман. Только не сердитесь за это, ладно?» Вдовствующая наложница Вэнь, не выдержав, с нежностью ущипнула её за щёку: «Даже умирая, умудряешься чудить, бестолковая девчонка!» Я взяла её руку и попросила: «Допиши свой роман перед уходом, хорошо?» Она медленно закрыла глаза, а затем неожиданно спросила: «Знаете, кому из всех дворцовых сестёр я больше всего завидовала?» Не дожидаясь ответа, она прошептала: «Сестре Ван. До самого конца у неё жила любовь в сердце.» Её голос стал глуше, словно уходил вдаль: «Сколько нас, обитательниц этих дворцов, прожили жизнь, так и не успев ни полюбить, ни быть любимыми? Просто... растратили свои годы за этими стенами. Какая разница, есть ли у моих историй конец?…» – её голос дрогнул, – «Сколько женщин в этих дворцах ушли к желтым источникам, так и не прожив ни единой собственной истории.» Она вдруг сжала мои руки с неожиданной силой: «Но я завидую ей… Боже, как я ей завидую!» Она написала столько повестей, в каждой из которых девушки получали яркие, бурные романы. А у неё самой ничего этого не было — лишь одинокий крик боли в последние мгновения жизни. Старые подруги уходили одна за другой..Чансы, опасаясь, что мне и Вэнь Гуйфэй станет одиноко, не только каждый день приходил к нам обедать вместе с Ваньвань и детьми, но и часто приглашал в гости своих братьев и сестёр. Внуки и внучки носились перед нами взад-вперёд, ссорились, а потом мирно обнимались. А мы просто сидели и радостно наблюдали за ними. С каждым днём они росли, появлялись новые личики, пока однажды какие-то из них не начали называть меня «прабабушкой». Вдовствующая благородная наложница Вэнь не выпускала иглу из рук до самого последнего вздоха. Накануне её ухода луна светила особенно ярко. Она показала мне своё новое творение — двустороннюю вышитую ширму, где были запечатлены восемь молодых женщин, каждая со своим выражением лица, словно готовые ожить в лунном свете. В центре композиции покойная императрица нежно обнимала девочку, полулёжа на кушетке. Её взгляд, полный тёплого внимания, казалось, ловил каждое ее слово. Рядом на каменной скамье восседала наложница Сянфэй с учётной книгой в руках. Справа наложница Шуфэй с гордостью демонстрировала своё фирменное блюдо — фаршированные крабом "львиные головы", в то время как наложница Ван склонилась над сервировкой стола. Я же, запечатлённая мастерицей, смотрела на Шуфэй с улыбкой — глаза мои сияли, как звёзды. Наложница Сун замерла в характерной позе рассказчицы — руки за спиной. Наложница Дэфэй с нетерпением тянула её за рукав.. Автор этого шедевра, наложница Вэнь, изобразила саму себя со спины — с вышивальным пяльцами в руках, лишь слегка повернув голову в сторону Сун. В правом верхнем углу ширмы тончайшими стежками была вышита строка: "Ты в землю лёг — прах твой истлел, Я же в мире снежными сединами одета..." Снежными сединами.. Наши с ней виски уже давно побелели. А на вышивке мы остались такими молодыми! Она с нежностью провела пальцем по шелку и рассмеялась: «Если через сто лет все мои работы выставят в одном зале — потомки наверняка назовут меня гением!» Перед сном она ещё успела распорядиться, чтобы старшая горничная подготовила нитки для утренней работы. Но утро для неё так и не наступило. Я думаю, это было высшей милостью Небес — к ней и ко мне. Для неё — уйти без единой минуты страданий .Для меня — возможность убеждать себя, будто она просто спит, будто всё ещё здесь.. Годы текли неспешно. С возрастом мой разум начал изменять мне: я путала имена внуков, а однажды, указав на Цзялэ, в ужасе воскликнула: «Наложница Шуфэй! Как ты постарела? Откуда у тебя седые волосы?!» Цзялэ в тот год исполнился шестьдесят один год. Она давно стала бабушкой, потому приняла мои слова за шутку: «Ну конечно, чему тут удивляться? Я постарела.» Но я, надувшись, потянула её за рукав, как капризный ребёнок: «Неправда! Ты не должна стареть! Ты самая красивая, самая-самая!» Только тогда она осознала, что что-то не так. Голос её дрогнул: «Матушка... как вы меня назвали?» Я сказала со смехом: «Наложница Шуфэй, ты что, совсем глупой стала? Давай отведём Цзялэ к императрице!» Указав на пятилетнюю внучку Цзялэ, я тревожно спросила: «Почему Цзялэ такая худая? Опять отказывается есть?!» Весь дворец Цыань замер в неловком молчании. Цзялэ, дрожащими руками поддерживая меня, мягко ответила: «Да... совсем не слушается.» Я капризничала, требуя увидеть императрицу, настаивала надеть новое платье от наложницы Вэнь, затем спрашивала, вышла ли новая книга наложницы Сун, а после вдруг встревожилась: «А почему наложница Дэфэй не приводит Четвёртого принца играть с Пятым?» Дети и внуки окружили меня, терпеливо успокаивая. Но успокоилась я лишь когда появилась Ваньвань — позволила усадить себя и покорно ждала, когда же "наложница Шуфэй" приготовит мне угощение. Кулинарные "шедевры" Цзялэ оставляли желать лучшего. Поданные ею "львиные головы" слегка подгорели, а на вкус оказались странно сладковатыми. Я нахмурилась: «Наложница Шуфэй, почему они сладкие? Раньше ведь не были!» Цзялэ замялась: «Э-э... Это мой новый кулинарный эксперимент.» Тогда я брезгливо отодвинула тарелку: «Отнесите это во дворец Вечного Спокойствия! Это несъедобно.» В этот момент в зал вошёл Чансы. Услышав мои слова, он горько усмехнулся. Заметив его, я радостно схватила его за руку: «А, вот и ты наконец!» Не дав ему опомниться, я подтащила его к Ваньвань и с важностью объявила: «Вот твоя ненаглядная Цзяо Цзяо. Береги её. А это — твой Сю-гэгэ, а вовсе не император.» Я бережно соединила их руки своими дрожащими пальцами: «Держитесь за ручки, вот так… Молодцы!» Радостно захлопав в ладоши, я объявила: «Теперь вы больше никогда не будете ссориться!» Чансы и Ваньвань обменялись понимающим взглядом и хором ответили: «Хорошо.» Тут я потянула Чансы за рукав и спросила с детской надеждой: «Раз вы помирились… Можно мне теперь домой? Я так соскучилась по бабушке…» И вдруг разрыдалась: «Хочу домой! К бабушке!..» Племянник Цзян поспешил подойти, и мои слёзы мгновенно высохли. Я уставилась на него с внезапным интересом: «Старший брат, ты пришёл забрать маленькую Люэр домой?» Он мягко улыбнулся и кивнул: «Да.» Я погостила несколько дней у Цзялэ, так и не поняв, почему старший брат живёт вместе с наложницей Шуфэй. Но с Четвёртым и Пятым принцами, с Чанъи, Чаннянем и Чанлэ, навещавшими меня ежедневно, дни наполнялись таким весельем, что я быстро забыла о своих сомнениях. Маленькая Люэр жила как в сказке.. Сегодня лакомилась сладостями в одном доме, завтра наблюдала за кроликами в другом, послезавтра бродила по рынку с кем-нибудь из родных.. Всё было как в детстве — беззаботно и ярко. Но в один октябрьский вечер, когда мы с детьми и внуками вернулись во дворец и уселись за празднично накрытый стол, случилось неизбежное — во время трапезы я внезапно рухнула без сознания. Когда я очнулась, голова моя неожиданно стала ясной. Я посмотрела на Чансы и сказала: «Ты когда-то обещал любить Ваньвань десять, двадцать лет… Не смей нарушить своё слово. Если ты нарушишь его… если нарушишь… Ваньвань, если он нарушит своё слово, ты не должна огорчаться. Просто не обращай на него внимания, живи своей жизнью, и всё.» Чансы невольно рассмеялся сквозь слёзы: «Матушка, мне уже пятьдесят четыре года, мой сын стал императорским наследником и даже женился. Как я могу нарушить обещание?» Тогда я вспомнила ещё одну вещь: « Вышивки Вэнь Гуйфэй.. Кроме того, что пошло с ней в могилу, осталось ещё кое-что у меня во дворце. Лучше поместите их в мою усыпальницу, чем оставлять здесь, где они однажды могут просто пропасть. Кто знает... Может, пройдут века, и их увидят потомки. Почему бы нет?.. Не забудьте.» Дети и внуки преклонили колени, тихо плача и шепча моё имя. Я попросила каждую семью подойти по очереди — хотела в последний раз запечатлеть их лица. Когда круг завершился, на сердце у меня стало вдруг удивительно спокойно.. Я показала на подоконник, где уже играли первые рассветные лучи: «Смотрите... новое солнце встает.» Мне было семьдесят лет.. Пятьдесят шесть из них я провела в стенах этого дворца.. Конец.