Глава 17 — Глава 17. Брачные свечи и погребальные огни.

**Глава 17. Брачные свечи и погребальные огни.** Когда север был усмирён, а юг приведён к покорности, император обратил всё своё внимание на воспитание наследников — точнее, на воспитание Чанси. Говорили, что во время инсценировки покушения на императора все дети рыдали в страхе, и лишь Чанси сохранял хладнокровие — отдавал чёткие распоряжения, проявляя не по годам развитую рассудительность. Это привело императора в восторг, и он решил лично заняться образованием мальчика. Чанси было всего десять лет, но его уже брали на утренние советы министров, и даже иногда на тайные совещания в императорском кабинете. А после празднования Нового года и вовсе провозгласили наследным принцем. «Детская привязанность часто рушится из-за родительских предпочтений» — так говаривала главная «наставница» гарема, госпожа Чжэн Дэфэй. Слова госпожи Дэфэй были мудры, но я не могла повлиять на императора. Оставалось лишь удвоить заботу о Четвёртом и Пятом принцах и Чанняне — хотя, как показало время, мы, возможно, слишком волновались. Четвёртый был до мозга костей пропитан догматами: «Законный наследник — только от императрицы», «Государь и подданный — должны соблюдать пропасть». Если Пятый принц позволял себе фамильярничать с Чанси — скажем, хлопал его по плечу или дурачился — Четвёртый тут же отчитывал младшего брата. А затем, подражая «бесстрашным сановникам» из летописей, падал на колени перед наследным принцем: «Ваше Высочество! Вы должны блюсти достоинство трона!» — голос его прерывался рыданиями, будто речь шла о судьбах империи. Пятый принц в душе терзался чувством вины перед Чанси — с тех пор как тот стал наследником, император ослабил контроль над остальными сыновьями, переключив всё внимание на Чанси. Освободившись от надзора, Пятый принц с головой окунулся в праздность: теперь он мог без стеснения читать бульварные романы, безнаказанно заигрывать со служанками и слоняться с евнухами по дворцу в поисках приключений. Видимо, сказалось влияние его воспитательниц — Вэнь Гуйфэй и наложницы Сун, обеих страстных поклонниц искусства. Неизвестно где научившись, он самостоятельно изготовил набор теневых кукол и устроил представление ко дню рождения Вэнь Гуйфэй. Дама, слывшая бессердечной, в тот миг преобразилась — рыдая «Сыночек мой!», она заляпала румянами всю его одежду, промочив три носовых платка. Однако назавтра восторги сменились ужасом: оказалось, этот сорванец на целый месяц забросил учёбу, мастерив своих кукол. Когда император дословно зачитал Вэнь Гуйфэй гневную жалобу третьего дяди, она впервые в жизни познала унижение — под презрительным взглядом повелителя ей хотелось сквозь землю провалиться. А наш ангелочек Чаннянь? О, он был слишком занят, чтобы обращать внимание на такие мелочи — весь его пыл уходил на обсуждение последних дворцовых сплетен со мной: «Сегодня Третья сестра пришла посмотреть на наши тренировки, но вообще не смотрела! Всё время говорила с двоюродным братом Цзяном!» «Брат Цзян дал мне письмо для Третьей сестры... и угостил конфетой! Но я не взял — боюсь зубы испорчу!» «Третья сестра подарила брату Цзяну золотые шпильки! И они держались за руки!» Чаннянь мог бы взять второе имя - «парень рот на замке»: кроме меня, эти тайны он никому не доверял. Но как же раздражал этот запашок любовного томления, всё сильнее исходивший от обычно бойкой и жизнерадостной Цзялэ! «Цзялэ уже восемнадцать — пора бы и замуж,» — как бы невзначай бросила я Шуфэй. «Знаю!» — фыркнула та. — «Да где ж подходящего жениха найти?!» «А какой тебе нужен?» — поинтересовалась я. «Конечно же такой, кто ей понравится! Разве не помнишь, как она в восемь лет, слушая сказки госпожи Сун о У Эрлане, убивающем тигра, заявила, что хочет такого мужа? Я обыскала весь двор — среди женихов подходящего возраста ни одного охотника на тигров не нашлось.» Я мгновение смотрела на нее, а потом прыснула со смеху: «...Это было восемь лет назад! Неужели ты всерьёз?..» Но как только я упомянула о взаимной симпатии между Цзянем и Цзялэ, глаза Шуфэй вспыхнули. Прикрывшись предлогом «проверить успехи принцев в фехтовании», она помчалась на тренировочный плац — и, спрятавшись в отдалении, стала свидетельницей нежнейшей картины: Цзялэ и Цзян стояли плечом к плечу, улыбаясь друг другу, а ветер переплетал пряди их волос, словно сама судьба указывала: они созданы друг для друга. Их брак был решён моментально. В нашей династии не существовало запрета для зятьев императора занимать официальные посты, поэтому дядя с тётей ликовали — лишь моя мать надулась, считая, что я должна была сосватать Цзялэ за сына моего родного брата. В десятый день девятого месяца моросил лёгкий дождь — это был благоприятный день для их свадьбы. Цзялэ, облачённая в свадебный наряд, который госпожа Вэнь Гуйфэй сшила для неё собственноручно, опустилась на колени, прощаясь со мной и Шуфэй. А затем она медленно устремилась прочь, из глубин запретного дворца, в котором её мать томилась двадцать лет. Мы стояли, смешивая слёзы с осенним дождём, но на лицах наших светились улыбки. Лишь когда свадебный кортеж исчез из виду, Шуфэй прошептала с дрожью в голосе: « Уходи… уходи как можно дальше, и больше никогда не возвращайся сюда.» Брак Цзялэ и моего племянника оказался на редкость счастливым, но Шуфэй, наконец отпустив груз забот, словно лишилась опоры — и в тот же миг заболела. Болезнь, раз поселившись в ней, не отступала. Придворные лекари разводили руками: «Жизненная сила госпожи Шуфэй иссякла,» — говорили они, — «словно масло в светильнике — когда фитиль догорает, пламя неизбежно гаснет. Шансов на выздоровление нет.» Я знала: Шуфэй ненавидела жизнь в этих стенах. Она терпела её только ради Цзялэ... и ради нас. Теперь дочь обрела счастье, я прочно заняла положение императрицы, мой сын стал наследником, а госпожа Вэнь Гуйфэй упрочила своё влияние. Всё, о чём она беспокоилась, было устроено. Что ещё могло удержать её в этом мире и в этом дворце? Я ломала голову, но не находила ответа. Однако сама Шуфэй отнеслась к этому с поразительным спокойствием: «Люэр, о чём печалишься? Улыбнись. У каждого свой жребий. Разве есть разница — прожить в этом дворце на год больше или меньше? Всё равно что томиться в клетке, отсчитывая дни.» Её болезнь то отступала, то возвращалась, и так продолжалось больше года. В день, когда малышу Цзялэ исполнилось сто дней, Шуфэй, в полубреду, схватила мою руку и заговорила, быстро быстро, словно боясь не успеть: «...Лю Эр, я научила Ван Мэйжэнь всем своим кулинарным секретам. Пусть теперь она готовит для тебя, хорошо?» «Ты должна продолжать есть. Не смей переставать после моего ухода — это будет неправильно...» «Присмотри за Цзялэ и Цзяном, ладно? Чтобы они не ссорились...» «Цзян — славный малый. Его искусство владения копьём куда изящнее моего. Отец говаривал, что мои удары недостаточно стремительны...» «А ведь настоящую кухню я освоила лишь в Восточном дворце! Неплохо для самоучки, да? Матушка твердила, что с мечом в руках я похожа на оборванца-солдата, а не на барышню. Увидь она мои блюда — у нее бы точно глаза вылезли от изумления»...» «Представляешь, ни разу не приготовила им ничего...» На этих словах её голос дрогнул, наполнившись горькой обидой: «Люэр… я так и не успела приготовить ни одного блюда для отца с матерью…» Благородная наложница Шуфэй покинула этот мир зимой, на сороковом году жизни, прожив в гареме двадцать три года. Но даже так — она была счастливицей: у неё осталась дочь, которая надела по ней траур. Император пожаловал ей посмертный титул чжунмин , «верная и мудрая», и похоронили её в императорской усыпальнице наряду с другими императорскими женами. «Верная и Мудрая» — император не ошибся в выборе посмертного имени. Разве не благодаря остроте ума Шуфэй сумела сохранить верность своему роду, пройдя через все испытания дворцовой жизни? Я тайно отрезала прядь её волос и передала Цзялэ: «Когда-нибудь… верни это в дом твоего деда. Пусть частичка её наконец обретёт покой в родной земле» ******* С уходом Шуфэй дворцовые беседы потеряли прежнюю живость. Хотя Ван Мэйжэнь в совершенстве переняла её кулинарное искусство, я больше не могла с прежним аппетитом уплетать угощения. Да и потом — мне уже стукнуло тридцать, пора было и остепениться. Император перешагнул сорокалетний рубеж, его волосы сияли снежной сединой. Он стал ещё усерднее заниматься государственными делами, редко навещая наложниц. Почти всё время он проводил у меня, но уже не предавался утехам, как раньше, а просто клал голову мне на колени со словами: «Цзяо Цзяо, милая моя, помассируй мне виски.» И я покорно растирала его виски, рассказывая о детях. Иногда, когда у него было настроение, он просил сыграть «Феникса, тоскующего по возлюбленной» — и струны циня оживали под пальцами, словно вспоминая былые страсти. Прошло еще три года.. Четвёртому и Пятому принцам исполнилось семнадцать — возраст, когда принцам подбирают невест. Император пожаловал им титулы: Четвёртый стал Ваном Почтительным, Пятый — Ваном Покорным. Уже началось строительство их резиденций, и вскоре должны были быть изданы свадебные указы. Четвёртый, будучи образцовым консерватором, исповедовал принцип «брак по воле родителей и слову свахи» — и с готовностью принял императорский выбор. А вот Пятый устроил настоящий скандал. Каждую из предложенных ему невест он отвергал с брезгливой гримасой, предпочитая стоять на коленях часами, но не соглашаться на брак. «Как ты смеешь отказываться?!» — император в гневе ударил по столу, вены на его висках пульсировали. — «Это не просьба — это приказ!» Пятый принц взорвался: «Это мне жениться — значит, мне и выбирать! Раз они тебе так нравятся — сам на них и женись!» Император схватил нефритовую печать, готовясь запустить ею в сына, но Чанси бросился между ними: «Отец! Ты же убьешь его!» Повелитель, задыхаясь от ярости, прохрипел: «Ну и... кого ты тогда хочешь?!» Пятый, не моргнув глазом, выпалил: «Хочу, чтобы она была красивой, как небожительница, талантливой во всём, остроумной до гениальности, но при этом невинной, возвышенной над мирской суетой; нежной и послушной, но жизнерадостной, милой, озорной, капризной! Изысканной, скромной, великодушной и благородной!» Если такая девушка вообще существует — значит, у неё точно раздвоение личности. Император не раз наказывал Пятого принца, но вскоре понял — с этим упрямцем ничего не поделаешь. Да ещё Чанси постоянно вступался за брата. В итоге повелитель вынужден был отложить свадьбу, впервые за долгие годы обрушив гнев на госпожу Вэнь Гуйфэй: «Хватит шить да вышивать! Возьмись наконец за воспитание сына! До чего докатились — совсем распустили мальчишку!» Вэнь Гуйфэй сделала скорбное лицо, но едва пришла ко мне во дворец, как разразилась гневной тирадой: «Пфф! Да Пятый — золотой мальчик по сравнению с ним! Хотя бы сын ценит моих вышитых бабочек — говорит, что они живые, словно настоящие! А этот старый чурбан ничего не понимает в прекрасном!» Третьего числа восьмого месяца, когда Четвёртому исполнилось восемнадцать, он по императорскому указу взял в жёны старшую дочь помощника министра юстиции Яо. Сам министр Яо когда-то получил звание «Таньхуа» на государственных экзаменах, а его отец дослужился до главы Далисы (Верховного суда), но уже ушёл в отставку.*** (探花 Таньхуа - занявший третье место на государственных экзаменах)*** Свадьба прошла безупречно — наложница Сянфэй лично контролировала каждую деталь, доводя всё до совершенства. Ведь Четвёртый принц был для неё почти что родным сыном. Невеста оказалась круглолицей малышкой — миниатюрной, с большими, как у лани, глазами, полными детской невинности. Правда, слишком уж бойкой — этикет она освоила из рук вон плохо. На следующий день, явившись в дворец Вечного Благоденствия на почтительный поклон, она наступила на свой подол и шлёпнулась на пол прямо передо мной. С слёзками на глазах, но с улыбкой она прошептала: «Матушка-императрица, я такая неуклюжая... Простите меня. Зато вы такая красивая!» Кто бы мог всерьёз ругать такую малютку?! Мы все были полны доброжелательности, к тому же она — первая невестка в нашем семействе, и каждая наложница горела любопытством. Вскоре мы окружили её, засыпав вопросами: не холодно ли ей, нравится ли ей дворцовая кухня? И чем больше говорили — тем больше очаровывались. Дэфэй, уже утирая слёзы, взяла её за руки: «Детка, останься у нас! Зачем тебе возвращаться в вашу резиденцию с этим занудой Четвёртым принцем? Посмотри только на него — вечно хмурый, как туча перед ливнем!» Четвёртый принц сурово нахмурился, и мы невольно выпрямили спины — такова была мощная аура его внезапной серьезности. «Как сказал Конфуций...» — начал он, и дальше посыпались цитаты из классиков, подкреплённые историческими примерами за последние пять тысяч лет. Суть сводилась к одному: разлучать влюблённых — низко и недостойно. Ну надо же! А я-то думала, что из-за разницы характеров им придётся долго притираться! Выходит, Четвёртый принц вполне доволен своей юной женой! Когда они уходили, Четвёртый крепко держал ее за руку. Я едва уловила, как он тихо спросил, с неожиданной нежностью: «Ещё болит?..» Сянфэй, прислонившись к плечу Дэфэй, прошептала: «Смотри, как они счастливы...» А я заметила, как Ван Мэйжэнь следила за удаляющейся парой. Её широко раскрытые глаза светились лёгкой улыбкой, а в тени этой улыбки таилась неосознанная нежность — та, что проникает в самое сердце. Не то чтобы хлопоты по подготовке свадьбы Четвёртого принца подкосили Сянфэй, но уже на Празднике середины осени её начали мучить лёгкие покашливания. Всегда ответственная до педантичности, она игнорировала свое недомогание и с присущим ей перфекционизмом организовала очередной новогодний банкет. За последние годы несколько наложниц ушли из жизни, и лишь подросшие дети да Цзялэ с двумя сыновьями скрашивали дворцовое одиночество. Едва закончились праздники, Сянфэй слегла. В тот день она ещё обсуждала со мной весеннюю выдачу одежды дворцовым служанкам. Каждую мелочь в этих стенах она знала досконально: «Во дворце Чунхуа 24 служанки,» — прищёлкивала она пальцами, — «Лю Ся — старшая, ей 37, Чжан Мэй самая юная — всего 14...» «Дети так быстро растут,» — улыбнулась она вдруг, — «некоторые платья, сшитые в прошлом году, теперь едва прикрывают им икры! Когда они приходят за новыми — в старых, выглядят словно цапли на болоте...» Её смех ещё висел в воздухе, когда она рухнула прямо мне в объятия. Она так и не поднялась.. Дворцовые дела едва не погрузились в хаос — я, императрица, давно устранилась от управления, и хотя была в курсе всех дел, фактически всё держалось на Сянфэй. Теперь же внезапно все нити оказались в моих руках. Лишь благодаря помощи Дэфэй и Чанлэ удалось кое-как стабилизировать ситуацию. Шестнадцатилетняя Чанлэ к тому времени расцвела стройной красавицей. «Странное дело,» — шептались при дворе, — «не будучи родной дочерью Сянфэй, она удивительно похожа на неё чертами лица.» Она разрывалась между уходом за больной и налаживанием дворцовых дел, крутясь как юла, но при этом сохраняла безупречный порядок — точно копируя деловую хватку Сянфэй. Император, тронутый многолетним служением Сянфэй, стал навещать её. Но его визиты не приносили ей ни радости, ни утешения. Однажды, проводив взглядом удаляющуюся фигуру повелителя, она с горькой усмешкой сказала мне: «Будь он так внимателен десять лет назад... я бы, пожалуй, и из царства мёртвых вернулась...» Увы, десять лет назад всё было иначе. Раньше, когда она беседовала с нами, то никогда не роняла дурного слова об императоре. Напротив, постоянно оправдывала его, называя «хорошим правителем». Но если вдуматься: двадцать пять лет в дворце, из которых первые пятнадцать прошли под постоянной угрозой — каждое её действие было выверено до шажочка, а каждый шаг — был так же осторожен, как если бы она шла по тонкому льду. Малейшая оплошность — и гибель грозила не только ей, но и всему ее роду. Как можно два десятилетия оставаться безупречной? Ответ прост: она жила в ежедневном страхе. Безупречность была не добродетелью, а ценой выживания. Лишь когда её отец погиб на поле боя, отдав жизнь во имя верности престолу, — лишь тогда она смогла вздохнуть свободнее. Его смерть купила спокойствие их роду на десятилетия вперёд. Сянфэй не пережила этот год.. С тех пор, как она слегла, каждый мой день превращался в хаотичную вереницу дел. Навещая её, я специально рассказывала о своих промахах и нелепостях, словно это забавные истории, и, капризничая, жаловалась: «Выздоравливай скорее! Разве я без тебя справлюсь?!» Она смеялась, но в смехе слышалась грусть: «Ты вылитая моя младшая сестрёнка из родного дома! Ничего не умеет, зато головку склонит — и сердце тает...» Она замолчала на мгновение, затем тихо вздохнула: «А я была старшей дочерью... не избалованной лаской.» Возможно, ей вспомнилось что-то, но она не стала делиться, лишь строго добавила: «Хватит капризничать! Ты умнее, чем притворяешься — просто не хочешь вникать. Научись всему как следует. Проведи новогодний пир достойно — и я смогу уйти спокойно.» Новогодний пир и вправду был важным и сложным событием, но так как мы во всем следовали заведённому Сянфэй порядку, всё прошло безупречно. Лишь в тот момент, когда весь дворец поднял чаши за процветание императора, Сянфэй тихо закрыла глаза — навсегда. Говорят, перед этим она велела служанкам: «Я чувствую себя лучше... Идите же.. Идите.. Отпразднуйте со всеми, сегодня же Новый год.» А когда те вернулись спустя час, её уже не было в живых. Каким надо быть человеком, чтобы даже смерть встретить так незаметно, стараясь никому не мешать.. Дэфэй как-то призналась мне: «Казалось бы, я ближе всех была к Сянфэй... но как мало я на самом деле о ней знала. Только то, что она — старшая дочь в семье, рано потеряла мать, выросла под присмотром мачехи... Потом попала во дворец. Не знаю, что покойная императрица для неё сделала — но Сянфэй всегда вспоминала её с благодарностью...» Сянфэй ко всем относилась с добротой, была внимательна и безупречна — но при этом всегда оставалась самой одинокой. Никто не знал, что ей нравилось, а что нет. Она никогда не говорила об этом. То ли в её жизни не было ничего, достойного упоминания, то ли не нашлось никого, кому она могла бы довериться... Она прожила 42 года. Император посмертно даровал ей титул «Внимательной и Добродетельной Императорской наложницы» Как ни странно, хотя государь редко баловал своих жён вниманием, он хорошо знал их характеры. Ведь вся жизнь Сянфэй — была воплощением «внимательности и добродетели». Возраст ли тому виной, или что другое, но после смерти Сянфэй император неожиданно загрустил. Вспомнив многолетние труды наложниц, он щедро раздал титулы: Шэнь Чжаои, воспитавшая Восьмого принца, стала Шэнь-фэй Сяо Мэйжэнь, нянчившая Шестую принцессу, получила звание Сюии Сун Цзеюй стала Шуи А Ван Мэйжэнь — Цзеюй. Прочие наложницы тоже не остались без наград. А после, обняв меня перед бронзовым зеркалом, император вдруг произнёс: «Цзяо Цзяо, родная, у тебя уже седые волосы...» Вот и у меня появилась седина.. Я всмотрелась в зеркало — у глаз уже легли морщинки. Чанси и Чанъи вот-вот должно было стукнуть двадцать — если сейчас не заняться их свадьбами, так и останутся, один старым холостяком, другая - старой девой!