Глава 15 — Глава 15. Дворцовые интриганы.

**Глава 15. Дворцовые интриганы.** Шэнь Сюии получила повышение до наложницы Шэнь Чжаои и родила Восьмого принца. Однако во время ее беременности император объявил дворцовые смотрины новых наложниц. Наивная девушка так истязала себя ревностью, что подорвала здоровье.В итоге её ребёнок появился на свет слабым, словно больной котёнок, и лишь к трём годам смог уверенно ходить. Император за пять лет дважды устраивал смотрины наложниц.. Первое время он души не чаял в наложнице Шэнь, возведённой в ранг Чжаои, но всё изменилось, когда среди новых девушек появилась та самая Ян. Она была живой, как весенний ручей, с лукавыми глазами и беззаботным смехом — точная копия меня в былые дни. Император потерял голову: едва удостоив её звания Мэйжэнь, через десять дней уже возвёл в ранг Фэй, поселил во Дворце Вечной Радости и месяц за месяцем по ночам навещал только её. Но судьба — любит шутить над людьми.. Не успев вознестись, наложница Ян сокрушительно рухнула вниз. Причина? Тайные письма родным. К тому же выяснилось, что её брат, воспользовавшись новым положением, силой забрал в наложницы дочь мелкого чиновника. И когда улики легли перед императором, участь ее семьи уже была решена. Наложница Ян могла бы уцелеть, но сама подписала себе приговор, когда вскрылась переписка с бывшим цензором Яном. На утреннем приеме императору прямо указали:* "Ваше Величество, ваше суждение подвело и на этот раз - ваша наложница за вашей спиной плетет интриги, а помогает ей в этом ее отец!"* Разгневанный правитель тут же приказал дать двадцать палок господину Яну и бросить его в темницу. Еще вчера этот господин втайне мнил себя тестем императора, а сегодня его зять заставил его вопить от боли, наглядно доказав старую истину: тем, кто поспешно записывает себя в чьи-то отцы, редко удается избежать расплаты. В годы правления покойного императора подобное сочли бы сущей ерундой. Но теперь — это стало неслыханным преступлением. Разъяренный государь велел забить наложницу Ян насмерть. Лишь моя жалость притормозила его: я умоляла пощадить её ради ребенка под сердцем. Император... император прижал меня к груди, закрыл мне глаза ладонью — и всё равно приказал ее казнить. Весь род Ян был истреблён. Гнев Сына Небес подобен удару грома — мы можем шептаться за его спиной, но стоит лишь нечаянно задеть то, что является воистину смертельно опасным, как сотня жизней твоего рода обратится в прах. Наложница Ян была мертва, и император вновь вспомнил о наложнице Шэнь Чжаои. Но та, потрясённая жестокой казнью — иссохшая, с потухшим взором, уже не могла радовать государя. Да и очень тяжелые роды подточили её силы. После двух визитов он перестал навещать её. Во время второго смотра наложниц взор императора пал на младшую дочь министра чинов господина Сунь. Юная девица выступала по дворцу, словно павлин — гордая, с высоко поднятым подбородком. Особенно бросалось в глаза её сходство в профиль с опальной Яо, томившейся в холодном дворце. Не раздумывая долго, государь даровал ей титул Цзеюй и принялся потакать всем её прихотям. Юная госпожа Сунь, избалованная уже дома, попав во дворец и мгновенно снискав императорскую благосклонность, совсем потеряла голову от успеха и принялась со всем рвением притеснять других. Как императрица, я никак не могла допустить такого беспорядка. Призвав её к себе, я попробовала наставить ее на путь истинный: «В стенах дворца нам всем надлежит жить в согласии и взаимном уважении.» А чтобы усмирить её пыл, повелела переписать пять раз "Алмазную сутру" — для успокоения духа и обуздания горделивого нрава. Пять раз переписать сутру... Пять! ПЯТЬ! Во дворцовых реалиях это равносильно тому, чтобы вообще ничего не переписывать. Однако юная особа оказалась коварна: намеренно простудилась, заполучив лихорадку. На следующий день разгневанный император явился ко мне с упрёками. После десяти лет во дворце наконец случилась наша настоящая схватка — та, что достойна зваться "дворцовой битвой". Мне бы пустить в ход все уловки — заставить императора пожалеть меня, увязнуть в чувстве вины... Но я не стала. Всего несколько дней назад, вслед за дедом, ушла из жизни и бабушка.. Я была её младшей внучкой — уже сама матерью троих детей, — а бабушка к тому времени достигла редкого долголетия. Она пережила четыре императорских правления. Среди двадцати одной принцессы её поколения трёх отправили на чужбину в политические браки, семь не дожили до замужества.. Бабушке чудом удалось избежать этой участи, но она даже толком не помнила лица своего отца-императора. Её выдали за моего деда, недавно получившего высшую учёную степень цзиньши, и их брак, вопреки всем обычаям того времени, оказался счастливым. Её более «удачливые» сёстры погрязли в борьбе за престол и погибли страшной смертью. Ко времени восшествия на престол предыдущего императора в живых осталось лишь четыре принцессы, удостоенных титула Великих. Но и их ждала печальная участь: две погибли в тёмных интригах против вдовствующей императрицы Жэньхэ, третью новый император изгнал из столицы, где в ссылке она вскоре угасла от тоски. И только бабушка... тихо, словно тень, дожила даже до четырнадцатого года правления нынешнего государя — не потому что была особо хитра, а потому что научилась быть абсолютно неинтересной и незаметной для двора. За все эти годы во дворце бабушка лишь изредка навещала меня. Каждый раз она повторяла одно и то же: «Люэр, будь умницей. Оставайся кроткой и послушной императрицей — тихой, незаметной, чтобы дожить до седин в покое..» Опасаясь, что моя мать по своей глупости навлечёт на меня беду, она уговорила деда подать императору прошение — и отца перевели правителем в Сюйчжоу. С её уходом мир стал беднее на ту малую толику любви, что ещё оставалась в нем для меня.. Я знала, что настоящая императрица должна сохранять хладнокровие перед лицом клеветы и обращать поражения в победы. Но я, увы, была недостаточно умна для этого.. Не сумев сдержать эмоций, я лишь безмолвно опустилась на колени перед разгневанным императором: «Ваша подданная признаёт свою вину. Прошу, накажите меня..» Моя реакция, видимо, задела в императоре какие-то старые раны. Он, трясясь от ярости, тыкал в меня пальцем, бессвязно бормоча: «Ты... ты... ты...», и так и не сумев вымолвить ни слова, с грохотом хлопнул дверью. Той же ночью ко мне в покои ворвались Вэнь Гуйфэй и Шуфэй. Последняя буквально подпрыгивала от волнения: «Девочка моя, Люэр! Родная! Да как ты могла так перечить императору? Гнев — он вреден для здоровья! Ты ведь не всерьёз разозлилась, да? Пусть лучше он бесится, но ты-то береги свой покой!» Вэнь Гуйфэй, не стесняясь в выражениях, фыркнула: «Наш драгоценный император за все эти годы так и не обзавёлся мозгом вместе с сединами! Тьфу! Чтоб он подавился своей тупостью!» А я, словно четырнадцатилетняя девочка, впервые попавшая во дворец, уткнулась в грудь Шуфэй и разревелась навзрыд — горько, по-детски беспомощно. После всей этой истории наложница Сунь и вовсе распоясалась. Император, не мудрствуя лукаво, возвел её в ранг Чжаои — словно нарочно желая унизить меня посильнее. Моё настроение окончательно испортилось. Я всерьёз подумывала бросить все эти дворцовые дрязги к чертям, чем до смерти перепугала Сянфэй и Дэфэй. Благородная наложница Сянфэй принялась уговаривать меня с материнской заботой: «Ваше величество, нельзя же из-за минутной досады поддаваться капризам! Вспомните — семь лет вы правили внутренними покоями с такой мудростью и милосердием! Сколько наложниц обязаны вам своим благополучием, сколько глупышек с дурными помыслами избежали роковых ошибок лишь благодаря вашему своевременному наставлению и мягким наказаниям. Весь этот мир гармонии в гареме — ваше творение! Как можете вы даже помыслить оставить нас?» Чжэн Дэфэй, утирая слёзы и забыв даже свои привычные цоканья языком, всхлипывала: «Ваше величество! За все годы вашего правления каждый ребёнок в этих стенах родился и вырос в безопасности — разве это не доказательство вашего поистине безграничного милосердия? Будь на вашем месте мелочная женщина — вряд ли половина этих малышей дожила бы до сегодняшнего дня, не говоря уже о такой дружбе между ними! Ради детей вы не можете просто так всё бросить!» Семь лет. Неужели я, такая глупая, семь лет носила титул "Мудрой государыни"? За эти годы во дворце действительно установилась добрая атмосфера — видимо, если верхние балки ровные, и нижние не покривятся. Хотя наложница Сунь и вошла в милость, из всех наложниц лишь несколько новеньких, не знавших толку в придворных делах, осмелились поддержать ее. Остальные же, будто сговорившись, боялись меня расстроить: кто постарше — спешили в мой дворец утешить меня, а кто не был слишком близок — приносили безделушки и рассказывали смешные истории, лишь бы я улыбнулась. Даже госпожа Сяо, некогда известная своим строптивым нравом, пришла ко мне, неся на руках Шестую принцессу. Подталкивая ещё плохо говорящую дочь, она застенчиво прошептала: «Пусть ваше величество бережёт себя.» За ней появилась и всё ещё слабая после болезней наложница Шэнь с тщедушным Восьмым принцем. Долго собираясь с духом, она наконец робко промолвила: «Умоляю вас, не принимайте всё так близко к сердцу...» А маленький принц, хрупкий, как котёнок, потянулся ко мне, трогая мою щёку своей крохотной ладонью: «Матушка...» Шуфэй, качая головой, произнесла с тёплой укоризной: «Люэр, сердце у тебя слишком доброе. За все эти годы ты столько заботы подарила наложницам — разве найдётся другая императрица, способная на такую щедрость? Все здесь не дураки. Государь редко удостаивает их вниманием, а ты — ты помнишь о каждой. Пока ты на троне, они могут спать спокойно. Мы, прожившие в этих стенах долгие годы, видим картину яснее других. Все молят, чтобы ты помирилась с императором и вновь обрела его благосклонность — не ради тебя, а ради них.» В тот момент меня вдруг осенило: этот император попросту недостоин своего гарема. Пока государь раздувал наш односторонний конфликт, всё явственнее демонстрируя благосклонность к госпоже Сунь, я... Я послала его и Сунь к черту. День за днем я наслаждалась то уткой в трёх соусах, то маринованными моллюсками, то другими вкусняшками приготовленными Шуфэй; облачалась в обновки от Вэнь Гуйфэй, и одна запомнилась особо - парчовый халат цвета "неба после дождя" с вытканными серебром пионами — и уже с трудом припоминала, из-за чего, собственно, злилась. ***三鲜鸭舌 — деликатес из утиных языков с трюфелями, бамбуком и грибами*** ***醉蚌肉 — моллюски, маринованные в рисовом вине*** Так прошло три месяца. Наложница Сунь, объявив о беременности, была возведена в ранг Хуан Гуйфэй. Четвёрка главных наложниц — Вэнь Гуйфэй, Сянфэй, Шуфэй и Дэфэй — собрались в моих покоях, горячо обсуждая ситуацию, но начисто игнорируя моё мнение. В итоге они решили выждать. И дождались. Когда Сунь Хуан Гуйфэй попыталась обвинить наложниц Сун и Ван в ее "злонамеренном выкидыше", намёкая, что всё устроено по моему приказу, Вэнь Гуйфэй лишь усмехнулась. Один за другим, как игральные кости, она бросила перед императором доказательства: «Ваша "беременная" супруга никогда не носила дитя! Её рвота была вызвана расстройством желудка. Узнав правду, она подстроила эту гнусную комедию, чтобы очернить императрицу. Да разве можно представить себе большую подлость?!» Все эти неопровержимые доказательства были добыты всесильной Сянфэй при поддержке Чжэн Дэфэй. Гениальный план "выжидания и ловушки" разработала Шуфэй. Роли "пострадавших" исполнили наложницы Сун и Ван. ***( Выжидание и ловушка. Тактика "请君入瓮" буквально означает "прошу вас в котёл" — отсылка к пытке времён У Цзэтянь, когда обвиняемого варили в его же котле.)*** Ну а почему разоблачительную речь произнесла именно Вэнь Гуйфэй? Ну как же — будучи старшей среди четырёх благородных наложниц, она просто обязана была хоть иногда демонстрировать свою полезность! Ранее Шуфэй разложила всё по полочкам, будто читала нам лекцию по военной тактике: «Его величество всегда настороже против семейства Великого генерала, поэтому если Сянфэй выступит вперёд, это лишь заденет его подозрительную натуру. Что до меня — мои отношения с императором давно стали формальностью, это всем известно. Чжэн Дэфэй, конечно, до сих пор иногда удостаивается его посещений в Тихом дворце, и вроде бы идеальна... но стоит ей заговорить, как тут же начинаются её вечные прицокивания языком и «не правда ли?» — разве можно с такой манерой речи вести серьёзную дворцовую битву? Остаётся только Вэнь Гуйфэй — чистокровная аристократка. Её отец вот уже пятнадцать лет прочно удерживает первое место в списке самых доверенных сановников. Когда она говорит — это звучит с сиянием безупречной репутации!» А что же делала я? Ну... я участвовала во всех обсуждениях и бурно аплодировала их гениальным планам. Речь Вэнь Гуйфэй звучала столь возвышенно и непреклонно, что никто не догадался бы: всю прошлую ночь она корпела над свитком, вырывая на себе волосы от отчаяния, а сейчас на её ладони всё ещё краснели следы от тайных шпаргалок. Император терпеть не мог дворцовых интриг — малейший намёк на заговор пробуждал в нём болезненные воспоминания о вдовствующей императрице Жэньхэ. Наложница Сунь и представить не могла, что между статусом фаворитки и бездной опалы — всего несколько фраз, произнесённых Вэнь Гуйфэй. Увидев неопровержимые доказательства, государь мгновенно переменился в лице. Не довольствуясь лишением титула, он повелел изгнать её в холодные покои — на вечное соседство с полубезумной Яо. Говорят, когда наложницу Сунь волокли в холодные покои, она выкрикивала: «Ваше величество! Ваше величество! Сю гэгэ!» Но кому какое дело? Вэнь Гуйфэй, пересказывая мне эту сцену, язвительно фыркала: «Сю-гэгэ»?! Да этому старикашке уже под сорок, а этой дурёхе всего шестнадцать! Он ей в отцы годится, а она ему «гэгэ»?! Тьфу-тьфу, меня чуть не вырвало от такой мерзости! Если бы она кричала «папочка», это хотя бы было честно,» — добавила Вэнь, ковыряя в зубах нефритовой шпилькой. — «Но нет, она решила прикидываться невинной овечкой до конца.» Сянфэй вздохнула: «Если честно, наш гарем переживает явный упадок талантов. За последние годы лишь наложница Сунь хоть как-то проявила смекалку, устроив эту аферу. Пусть и провальную, но всё же попытку! Со смерти Сюй Чаньфан жизнь в гареме стала слишком уж безмятежной. Чувствую, наши навыки заржавели — четырём главным наложницам потребовалось целых три дня, чтобы раскрыть эту жалкую интрижку.» Она тяжко вздохнула «Да-а, определённо заржавели...» Шуфэй, согласно качая головой, подхватила её настроение: «Та наложница, что не знала Сюй Чаньфан, не смеет рассуждать о дворцовых битвах. А уж если пережила её да ещё жива осталась — значит, истинный мастер. Вот мы с тобой, сестрица — мастера, обречённые на одиночество... Одинокие мастера.» ***(Первая фраза построена по образцу конфуцианского: "Не видевший Великую стену — не мужчина")*** И они чокнулись чашками, словно бокалами вина. Вэнь Гуйфэй и Дэфэй возмущённо фыркнули: «Мы тоже застали дни, когда тут бушевала Сюй!» Шуфэй лишь язвительно усмехнулась: «Чушь! Вас во дворец привезли всего за год, до того как Сюй Чаньфан отправили гнить в холодных покоях. В свои лучшие времена она целиком была поглощена травлей меня, Сянфэй, Яо и Чуньфэй — когда уж ей было до вас, сопливых?» Вэнь Гуйфэй тоже ядовито фыркнула: «Все знают, что самая страшная тьма — перед рассветом! Я тогда только во дворец попала, пару слов услышала от неё — и тут же оказалась виновата в «неуважении к императрице»! Я вообще ничего не понимала! Даже сестрица Яо ничего не поняла! Но в итоге месяц я провела в заточении! Да я до сих пор не могу понять, как это вообще произошло!» Тут они все четверо чокнулись чашками — так душевно, что, кажется, ещё немного, и начали бы резать пальцы для клятвы побратимства. Я поспешно вмешалась: «Но мы-то прошли через госпожу Чэнь! Вот уж действительно был талант!» Наложницы Сун и Ван дружно закивали, словно две фарфоровые статуэтки с пружинками вместо голов. Шуфэй вновь фыркнула с презрением: «Между Чэнь Цайжун и Сюй Чаньфан — пропасть в сотню Сянфэй, две сотни меня, три сотни Дэфэй и десять тысяч Вэнь Гуйфэй! Поначалу у Чэнь ещё были мозги — да, высокомерная, но хотя бы знала меру. Погубило её лишь то, что император потакал её капризам, и она совершенно потеряла голову от безнаказанности. Но до чего же она была глупа и неинтересна.. Что она явила гарему? Пустые словесные нападки? Откровенную травлю без намёка на изощренность? Достаточно было просто не замечать её — и всё. А вот Сюй Чаньфан... та просачивалась в каждую щель, как яд.» Сянфэй согласно кивнула: «Чэнь Цайжун вела себя высокомерно лишь потому, что император позволял ей это — так ему было проще найти повод против её рода. Сама по себе она не представляла угрозы. Мы просто... соблюдали правила игры и не опускались до её уровня. Но Сюй Чаньфан... вот это был гений. Беспощадная, решительная — хоть я её и ненавидела, но поражение моё было заслужено. Да, её семья давала ей поддержку, но даже без этого... Вы бы видели, как она превращала наивных девочек — таких же глупышек, как вы когда-то — в своих преданных слуг. Они верили, что дорогая сестричка Сюй — их единственная защитница, даже когда она вела их прямиком на убой.» Госпожа Шу судорожно обхватила себя за плечи, будто внезапно пронзённая холодом: «Эта тварь была способна на всё — и при этом всегда улыбалась так мило... Видно, в прошлой жизни мы все были отъявленными грешниками, раз удостоились такой участи!» Она горько усмехнулась: «Жаль, конечно. Она и наш старый развратник-император — два сапога пара: оба жестоки до бесчеловечности. Окажись она мужчиной, да с поддержкой клана Сюй...» она присвистнула. «Тогда еще неизвестно кому бы досталась Поднебесная! А эта глупышка Яо... поначалу даже защищала её, свято веря в её доброту. Эх... чёртов ад, а не жизнь была!» Сянфэй вздохнула, методично разбирая ситуацию, словно шахматную партию: «Когда трон шатается — и гарем начинает бурлить. Государь, вечно балансируя между кланами, не может быть справедливым. А императрица — бессильна навести порядок в таком гареме. Разве удивительно, что в такой ситуации всё летит в тартарары? Покойная государыня... вот была достойная женщина! Просто ей не повезло столкнуться с той смутой.. В те годы и границы полыхали, и двор кишел заговорами — какие уж тут правила?» Она горько усмехнулась. «Да и сама она была слишком преисполненной достоинства.. Стоило бы ей хоть раз прогнуться, вернуть благосклонность этого черта — жила бы не в лишениях. И нам бы полегче было...» Шуфэй вспыхнула от возмущения, её голос задрожал от гнева: «Да пусть бы лучше Яо умерла в нищете, чем унижалась бы перед этим бессердечным тираном! Слава всем небесам, что она вычеркнула его из своего сердца!» Сянфэй, кивнув с пониманием, мягко ответила: «Я знаю, знаю... Просто высказала мысли вслух.» Затем её тон стал почтительным: «Но нельзя отрицать — нынешние времена куда благодатнее. Я искренне благодарна императору за наведённый порядок при дворе. Теперь, когда могущественные кланы больше не стоят за спинами наложниц, всё стало ясно и просто. Да, его вкус к женщинам оставляет желать лучшего — взять хотя бы эту Сунь, — но он хотя бы сохраняет рассудок в решениях и не покрывает своих фавориток слепо.» Шуфэй развалилась на кресле, как заправский клиент в заведении, а мы с Вэнь Гуйфэй устроились по бокам, усердно разминая её колени — старая травма давала о себе знать каждый раз, когда наступала сырая погода, а ей уже перевалило за тридцать. «У нашего старикана вкус к женщинам — хуже некуда,» — злорадствовала она. — «Будь он чуть менее лицемерным и надоедливым, и позволил бы нам выбирать ему фавориток — уверяю, каждую его наложницу мы бы подобрали идеально: послушную, милую, просто прелесть, а не девочку!» Дэфэй закатила глаза, и её привычное всем цоканье прозвучало особенно язвительно: «Ах, как же ты ошибаешься, душа моя! Взгляни-ка на нашего императора — он словно нарочно превращает каждую фаворитку в избалованную дурочку!» Она причмокнула, поправляя шпильку: «Всё дело в том, что этот мужлан ни разу не открыл трактатов о воспитании. Не ведает простой истины: слепая любовь губит душу. Ну скажите на милость — разумно ли осыпать девчонку титулами, будто конфетти? Десять дней — и вот она уже мчит вверх по рангам, как хлопушка!» Вэнь Гуйфэй фыркнула, вспомнив, как сама когда-то получила три повышения за месяц. «А эти подарки!» — продолжала Дэфэй, размахивая веером. — «Целые караваны с шёлками и нефритом к её порогу! Да после такого любая вообразит себя богиней! И главное — ни капли сдержанности. Точно пьяный купец на ярмарке невест!» Тут даже степенная Сянфэй не выдержала: «Если бы он хоть изредка включал голову... Но нет — каждый раз один и тот же спектакль. Сюй и Чэнь хоть были пешками в его играх с кланами. А остальные? Простые смертные, расплющенные его «милостями», как мухи под колесницей.» Дэфэй согласно закивала, браслеты на её запястьях звякнули: «Лишь наша Люэр выросла в жемчужину — потому что вовремя поняла: его «любовь» ядовитее, чем змеиный укус.» Прислушавшись к словам Дэфэй, я вдруг осознала её правоту. Вспомнилось, как в мои четырнадцать государь сам расчёсывал мне волосы, кормил с ложечки, рассказывал сказки на ночь. Как он, не стесняясь, напевал колыбельные, осыпал меня титулами и подарками, называл "сладкой девочкой" и умолял шептать ему "Сю-гэгэ"... И всё же — чудом! — его слепая любовь не испортила меня. Видно, дед с бабкой вложили в меня столь крепкие устои, что даже императорская сладость не смогла их размыть.