**Глава 14. Мирное течение жизни.**
«Новогодний дворцовый пир в этом году снова организовала сама предусмотрительность Сянфэй. Хоть она и настояла, чтобы я участвовала в подготовке, моя роль свелась к почтительным кивкам — настолько всё было продумано ею до мелочей!
Она учла даже такие детали: кто из придворных в ссоре — чтобы рассадить их подальше друг от друга; кому какое блюдо не понравилось в прошлый раз — чтобы исключить его из меню.
Я лишь смотрела на неё, сверкая глазами от восхищения, пока та не засмущалась:
«Если Ваше Величество будет так смотреть на меня, я осмелюсь обнять вас и ущипнуть за щёчки! Вы просто очаровательны!»
*«Женщины в императорском гареме такие прелестные — быть императором сплошное счастье!»*
На праздновании Нового года всё шло как обычно: государь, обняв меня, восседал на троне, наблюдая за танцами, подливал вино и подкладывал мне угощения. Но настроение у него было скверное — он хмурился, и от этого весь зал застыл в напряжённой торжественности, будто на поминках с музыкой».
К счастью, мудрая Сянфэй вовремя спасала положение тостами, заставляя всех поднимать чаши — так хоть не воцарилась полная тишина. Благородная Шуфэй прикрывала задремавшую Цзялэ, хотя и сама едва не клевала носом. Добродетельная Дэфей разрывалась между попытками накормить четвёртого принца и заинтересовать его представлением.
На их фоне Вэнь Гуйфэй оказалась самой беспомощной матерью: маленький пятый принц рвался участвовать в веселье, но она упорно прижимала его к груди, похлопывая по спине, словно пытаясь усыпить. Всю церемонию бедняга боролся, вырывался — только чтобы быть снова задушенным в её объятиях. Так и хотелось отправить Гуйфэй на "переподготовку" к Дэфей!»
А я… э-э… я наблюдала за Чуньфэй..
Мне было ужасно интересно: правда ли эта двоюродная сестра императора и впрямь живёт в дворце, как отшельница? Присмотрелась к ней получше — и… Чуньфэй действительно очень странная особа.
На пиру она появилась в сопровождении третьего принца, но всё время сидела с потупленным взором и ледяным выражением лица, не проронив с сыном и пары слов.
Мальчик, которому после праздников едва исполнится шесть лет — даже младше Цзялэ — сидел неестественно тихо. В этом возрасте мальчики обычно непоседливы "как обезьянка на горячих углях" (猴子跳热锅 — чэнъюй о крайнем беспокойстве)), но этот ребёнок лишь робко сжался на месте, боясь даже поднять глаза.
Чуньфэй почти все время отказывалась покидать свой дворец под предлогом своих болезней.
Редкие встречи с ней и ее сыном теперь заставляли меня вспомнить:
да, третий принц всегда вёл себя как затравленный зверёк —
не то что говорить, даже смотреть на людей боялся.
«Эх, всем не помочь.. не помочь..», — повторяла я себе снова и снова.
«Хоть бы с собой да с детьми управиться — и то удача. Остальное — как судьба решит, так и будет...»
Я налила себе еще вина и тихо произнесла:
«Люэр, успокойся и не суй свой нос в чужие дела.»
После Нового Года сдержал свое обещание.
Он и правда стал чаще бывать с нами — с детьми и со мной. Для Чансы смастерил маленький лук со стрелами, Чанъи заплетал косички, со мной играл в шахматы или на цине, то и дело называя меня «моя ненаглядная Цзяо Цзяо». И в эти моменты казалось, будто время замедлилось, даря нам тихие, неторопливые мгновения счастья.
Третьему принцу исполнилось шесть лет, и император выбрал моего третьего дядю в качестве его наставника.
Четвёртый и пятый принцы подрастали, и государь теперь тоже часто навещал их.
А ещё была пятая принцесса от наложницы Яо — крошечное создание, что улыбалась каждому, не боялась незнакомцев и редко плакала. Говорили, Яофэй невзлюбила её с рождения только за то, что та оказалась девочкой… Не понимаю, как же так можно с родным ребенком?...
Теперь, когда Яофэй оказалась в холодном дворце, пятая принцесса осталась без присмотра. Я долго размышляла, а потом сказала императору:
«Может быть отдадим пятую принцессу Сянфэй?»
«Хорошо.. Это всего лишь принцесса», — ответил император и согласился.
На следующий день Сянфэй, держа на руках пятую принцессу, опустилась передо мной в глубоком, почти земном поклоне. Когда она поднялась, я заметила, как покраснели её глаза.
Пятую принцессу звали Чанлэ — когда-то император и её кружил на руках, светясь от счастья. Но из-за грехов родной матери теперь, даже посещая покои Сянфэй, он редко обращал на девочку внимание. (Имя "Чанлэ" (康乐) — "Здоровье и Радость", )
Дворцовая жизнь текла своим чередом: мы пробовали новые блюда от Шуфэй, носили изящные платья, сшитые наложницей Вэнь Гуйфэй,
слушали, как Сун мастерски рассказывает истории, иногда помогали Сян-фэй разбираться с важными делами.. Я научила детей идти за советом к Дэфэй, если их одолевала скука, а в дни, когда на меня наваливалась лень, просила наложницу Ван присмотреть за малышами.
Так и текли дни — один за другим, ровно и неспешно...
*******
В девятом месяце того года я снова почувствовала под сердцем новую жизнь..
А в седьмой день седьмого месяца следующего года родила мальчика.
Странное совпадение — он родился в День рождения покойной императрицы Яо Яо.*** (Седьмой день седьмого месяца (七夕) — Праздник влюблённых (Циси), основанный на легенде о Пастухе и Ткачихе)***
Когда я рожала, императора снова не было рядом.
Ха ха... В ту ночь он разделил ложе с одной из служанок — фамилия её была Шэнь.
Ничем не примечательная девчонка. Разве что глаза — точь-в-точь как у опальной Яофэй: узкие, как у феникса, живые, словно умеющие говорить...
Я подарила императору седьмого принца. Государь был вне себя от радости. Он нарек младенца Чаннянь ("Вечная Память") и, увлеченно играя с ребенком, вдруг обернулся ко мне:
«Ненаглядная моя...» — его глаза светились непривычной нежностью, — «Клянусь, я всегда буду охранять покой тебя и наших детей!»
В душе я едко усмехнулась. Так и подмывало бросить: "Как угодно Вашему Величеству" — но вслух я лишь равнодушно ответила:
«Хорошо.»
Он всегда боялся этой моей улыбки — я знала.
Боялся, когда я официально называла его "Ваше Величество" и склонялась в безупречном поклоне.
Боялся моего "хорошо", произнесенного безжизненным голосом с опущенными ресницами.
Боялся, когда я слегка хмурила брови, но продолжала улыбаться.
Боялся, когда вырывала свою руку из его ладони.
И вот он снова потянулся ко мне.
Я попыталась освободиться — но он сжал пальцы крепче и, с привычным ему бесстыдством, залепетал:
«Ненаглядная моя Цзяо Цзяо... улыбнись мне, ну улыбнись же...» Голос его звучал почти по-детски жалобно. — «Я плохой, я виноват... Не сердись, ладно? Обещаю — больше никогда...»
В конце концов, мне просто стало лень с ним спорить.
Я вздохнула и произнесла с покорной усталостью:
«Ваше Величество просто продолжайте и дальше обманывать свою наложницу.»
Он тут же поднес ко мне маленького Чанняня, забавно тряся младенцем в воздухе:
«Скажи своей матушке, что папа провинился и больше не посмеет! Пусть матушка перестанет сердиться!»
Чаннянь, однако, появился на свет всего три дня назад. Его жизненный опыт явно не позволял ему до конца разобраться в происходящем. Малыш покряхтел несколько секунд — и вдруг залился громким плачем.
*******
Служанку Шэнь возвели в ранг Сюии. Девушка оказалась скромной и почтительной. Когда она приходила ко мне с поклонами, в её глазах читался неподдельный страх.
Но гарем уже видел, чем заканчивается участь фавориток.. Дэфэй Сюй, Гуйфэй Чэнь, Яофэй...
Все они когда-то купались в лучах императорской милости — а теперь их судьбы одна печальнее другой.
При дворе даже сложилось поверье, что быть любимицей государя — дурная примета.
Так что новой фаворитке Шэнь Сюии никто особо и не завидовал.
Вода утекает каждый день, цветы опадают день за днём. Во дворце время тянется так долго.. но пролетает так незаметно...
*******
Последующие пять лет прошли на удивление спокойно.
Я прекрасно ладила с наложницами всех дворцов, а дети тем временем подрастали не по дням, а по часам.
Цзялэ исполнилось пятнадцать — и пухлая белоснежная булочка, какой она была в детстве, превратилась в стройную тростинку.
Теперь она была даже выше своей матери, длинноногой красавицы Шуфэй, а её нрав был все таким же светлым и беззаботным, словно зеркальное отражение самой Шуфэй.
Но всем нам казалось, что она стала слишком худой — и в ней уже не было той милой детской прелести.
Мы переживали за неё до боли, а Шуфэй так вообще готова была кормить её по пять раз на дню — лишь бы вернуть те самые пухлые щёчки.
Третьему принцу Чанчуаню исполнилось тринадцать, но он по-прежнему съёживался при каждом взгляде в его сторону.
Любое мое слово заставляло его вздрагивать, словно испуганного зайчонка. Даже когда я, от всего сердца желая проявить участие, расспрашивала его о делах — он отвечал шёпотом, запинаясь на каждом слове.
А уж когда император проверял его успехи в учёбе... Ох.. Мальчик и вовсе терял дар речи от страха, что лишь раздражало государя.
Тот даже начал всерьёз сомневаться, не слишком ли уж он устрашающе выглядит — и, не найдя иного объяснения, становился с каждым разом всё нетерпеливее с несчастным Чанчуанем
Четвёртому принцу Чаншэнь и пятому принцу Чанхуай обоим исполнилось по девять лет, но они уже стали предметом переживаний всех во дворце.
Чаншэнь — настоящий молчун, чья скупость на слова могла бы посоревноваться с моим дядей по отцовской линии.
А уж его манера держаться — с выпрямленной спиной, с лицом, будто высеченным из камня, с неизменной ледяной вежливостью —
— напоминала мне моего третьего дядю, которого я в детстве боялась как огня.
Каждый раз, когда он склонялся передо мной и произносил:
— "Чиньцзян мухоу"* (参见母后 — "Приветствую матушку-императрицу")*, я инстинктивно вытягивалась в струнку, словно перед строгим экзаменатором.
Если бы не боязнь испортить родственнику карьеру —я бы уже давно упросила императора найти принцам другого наставника.
А вот пятый принц Чанхуай был полная противоположность своему брату!
Мальчик был невероятно хорош собой, но вот беда — болтал просто без умолку!
Выросший на любовных романах, которые мастерски рассказывала Сун, он научился читать стихи, да так, что сердце разрывалось, стал ходить невероятно чувственной походкой, а его миндалевидные глаза умудрялись смотреть с обожанием даже на... обычный носовой платок!
Результат?
Половина дворцовых служанок краснели при одном упоминании о "пятом принце".
Благородная наложница Вэнь, опасаясь, как бы юноша не свернул на скользкий путь, заменила всю его свиту на евнухов и пожилых нянь.
Но не прошло и недели, как...
Даже эти престарелые слуги начали застенчиво улыбаться и смущённо ёрзать, когда говорили о пятом принце.
Вэнь Гуйфэй в тот момент всерьёз задумалась о бренности бытия.
Мой Чансы с детства был сорванцом, а к восьми годам и вовсе разошёлся во всю.
Этот чертёнок в человечьем обличье сочетал в себе живой ум, неиссякаемую изобретательность, и удивительную продуманность своих проказ.
Несмотря на юный возраст, он умудрился стать предводителем даже для старших братьев — и, что удивительнее всего, те охотно ему подчинялись!
Даже робкий третий принц Чанчуань, подстрекаемый Чансы,
тайком пробравшись на кухню, подмешал в чай моего дяди смесь соевого соуса и уксуса, пока Чанхуай стоял на шухере! А Чаншэнь — этот маленький лицемер! — с невозмутимым видом подал чашку дяде:
«Учитель, соблаговолите отпить чаю.»
Когда же проделка раскрылась, Чансы проявил недюжинное благородство:
Он шагнул вперёд, заслонив братьев, и заявил императору:
«Если наказывать — то только меня! Моих людей трогать нельзя!»
«Ну и ну! Настоящий маленький повелитель!»
Император в наказание велел ему за три дня переписать "Лунь Юй" пятьдесят раз. ***("Лунь Юй" (论语) — Конфуцианский канон.)***
Но тут же все его братья и сёстры дружно взялись за кисти — и уже через два дня представили государю пятьдесят вариантов "Бесед и суждений", написанные разными почерками.
Император расхохотался — не только не разгневался, но и пригласил нас, матерей, на семейный ужин.
Между тостами сквозило его нескрываемое самодовольство:
«Жёны в согласии, наложницы в гармонии, законные и побочные дети заодно — мы одна семья! Ваш государь и страной удачно правит, и своим домом прекрасно управляет — поистине талантлив во всем!»
Шуфэй лишь покачала головой и шепнула мне, спрятавшись за чашей:
«Вот уж воистину — монаршее самомнение!»
Главное качество правителя — не мудрость, а именно эта непоколебимая уверенность в своей гениальности!
У Чанъи и Чанлэ разница всего в один год, и они уже стали неразлучными подругами.
Чанлэ, воспитанная мудрой Сянфэй, уже в юные годы проявляла недюжинную рассудительность: искусно управляла прислугой, заботилась о других, и, несмотря на более младший возраст, строго следила, чтобы Чанъи не объедалась сладостями.
Лишь одно омрачало картину — она не унаследовала фениксовых глаз Яофэй, и потому взгляд императора скользил мимо неё,
как будто стараясь не замечать живого упрёка своей былой жестокости.
Я как-то навестила Яофэй в холодном дворце — в конце концов, она не была исчадием ада, просто стала ещё одной жертвой обстоятельств.
Но император обманул её слишком жестоко — едва переступив порог холодного дворца, она лишилась рассудка.
Теперь она ежедневно вопила проклятия, желая мне скорейшей смерти.
Послушав эти крики немного, я решила не тревожить ее, развернулась к выходу, и лишь распорядилась:
«Смотрите, чтобы с ней хорошо обращались. Пусть дворцовый врач регулярно её навещает.»
Чанъи унаследовала мой характер — добрая, простодушная, очень наивная..
Она обожает сладости и игры, со всеми готова дружить — кажется, она любимое дитя императора.
Он часто усаживал её к себе на колени и задавал вопрос с улыбкой:
«Моя маленькая Чанъи, ты любишь своего отца-императора?»
Девочка радостно кивала, словно весёлый болванчик.
Тогда он продолжал, лукаво прищурившись:
«Тогда, может, угостишь отца кусочком османтусового сахарного лотоса?»
Ах, если речь заходила о еде — Чанъи тут же проявляла незаурядную сообразительность:
«А батюшка-император и вправду любит османтусовый лотос? И часто его ест?»
«Ещё как!» — кивнул государь.
Маленькая плутовка откусила огромный кусок от оставшегося лакомства и с невинным видом заявила:
« Тогда пусть твоя принцесса доест его за тебя! И спасет тебя от обжорства!»
Император смеялся до слёз — и в тот же день велел мастерам вырезать нефритовый кулон в форме сладкого лотоса, который теперь всегда болтался на поясе у Чанъи.
Чанъи, вся сияя от гордости, принялась хвастаться перед старшим братом...
Но Чансы лишь усмехнулся:
«Теперь весь дворец знает, что наша принцесса — сладкоежка, готовая продать душу за кусочек османтусового лотоса!»
Губки девочки моментально дрогнули, и вот уже крупные слёзы покатились по щекам.
Тут мой бедный пятилетний Чаннянь, будто маленький мудрец, поспешил восстановить справедливость:
«Братец, так нельзя! Сестричка, не плачь! Он не хотел тебя обидеть...»
Маленький Чаннянь и вправду оказался ангелом-миротворцем!
Благодаря его «дипломатии» брат с сестрой тут же примирились, а затем дружно обняли малыша, засыпали его щёки неловкими поцелуями и в конце концов втроём плюхнулись на мою кровать, где тут же сладко уснули, переплетясь в один тёплый комочек.
Обновлено: 03.02.2026