**Глава 12. Дунчжи ( Праздник Зимнего солнцестояния)**
Не успели мы оглянуться, как наступил Дунчжи — зимнее солнцестояние. Год подходил к концу, и я вдруг осознала: в этом году император посещал меня куда реже, чем в прошлом.
Больше всего времени он проводил с наложницей Яо — сначала во время её беременности, потом — не отходил от нее во время родов, а после и все послеродовое уединение провел с ней. ***(«Послеродовое уединение» (坐月子) — традиционные 30 дней покоя после родов.)***
Накануне Дунчжи, когда император вплыл в мои покои, ещё не переступив порога, он уже начал кричать издалека:
«Где моя ненаглядная Цзяо Цзяо?!»
Чанъи уже уснула, Чансы дремал в полусне, а я как раз убаюкивала его... И тут этот вопль — и оба ребёнка как встрепенулись! Проснулись! И точно не на миг!
Какого чёрта он вообще пришёл?!
Чансы разразился громким рёвом, а следом, словно соревнуясь, подхватила Чанъи. Вмиг поднялся такой гвалт, что я, кормилицы, служанки и мамки заметались как угорелые, роняя пелёнки и погремушки.
Нервы мои сдали — я швырнула подушку прямо в императора.
Он всегда обожал, когда я позволяла себе такие выходки. Я давно подметила: ему нравилась моя застенчивость, резвость, капризы и даже безобидные сцены вроде этой. Его тешило, что на людях я — смиренная фарфоровая кукла, а с ним — живая и непослушная.
Но чем больше он упивался этим — тем глубже была моя скорбь.
Как только я бросила в него подушкой, император действительно расхохотался. Я в сердцах затопала ногами, бросилась к нему и, вытянув палец, прижала его к его губам:
«Тс-с-с! Подожди, пока они уснут!»
Но он вдруг обхватил меня за талию, чуть приподнял, на лице мелькнула хитрая улыбка, глаза блеснули — такой обворожительный, что дух захватывало, — и вдруг взял мой палец в рот, осторожно прикусив.
Этот мужчина…
Этот мужчина!
Скоро детей унесли, убаюкав, а император наклонился, лоб в лоб прижался ко мне и прошептал:
«Посмотрю я на тебя — всё смелее и смелее становишься, да? Совсем распоясалась!»
Я нарочно продолжала дуться, отворачиваясь:
«Я не со зла. Просто ваша рабыня столько времени не видела Ваше Величество, что и не признала— приняла вас за какого-то разбойника! Да и с чего это Сын Неба удостоил нас своим визитом? Не ошибся ли дверью?»
Я говорила это со смехом, но император вдруг изменился в лице. Он притянул меня к себе, усадив на колени, и прижал к груди со вздохом:
«Да.. Виноват. Я… я вечно так,» — его голос постепенно затих, не договорив.
Так что же — «вечно»? — мне страстно хотелось спросить. Вечно опаздываю? Или вечно ошибаюсь?
Я не спросила. Я не настолько глупа, чтобы показывать императору своё истинное лицо.
Мои пальцы коснулись его виска — за год у него прибавилось седины.
«Сю-гэгэ,» — прошептала я, нарочно используя его детское прозвище, — «береги себя. Волосы уже серебром сверкают.»
Его руки внезапно сжали меня крепче. Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем он произнёс:
«После нового года мне исполнится тридцать.»
Голос его был тих, но что-то тёплое и влажное упало мне на лоб. Я знала, что это, но не подняла глаз, не стала смотреть.
Всю ночь он не отпускал меня, прижимая к себе. Потом попросил сыграть «Феникса, тоскующего по своей возлюбленной» на цине, а после предложил написать стихи вместе.
Его почерк был резким, с острыми углами, словно обнажённый клинок, а мои изящные «цветочные» иероглифы рядом казались хрупкими и беззащитными — точно орхидея, приютившаяся у ствола яшмового дерева.
«Волосы ещё детские — челка до бровей,
У ворот рвала цветы, резвилась без покоя.
Ты на палочке-коне примчался поскорей,
Вокруг тахты кружил, играя предо мною.
В Чангань-ли вместе мы жили много дней,
Без тени раздора, без намёка на ложь..»
Двое детей, когда-то доверившие м друг другу свои сердца.
А теперь один из них уже поседел..
Ночью, после наших ласк, я свернулась калачиком у него на груди, едва шевеля губами от усталости, но не забыв главного:
«Сю-гэгэ…» — прошептала я, снова целенаправленно используя его детское имя, — «можно я завтра повидаюсь с родными? Я по ним соскучилась..»
По заведённому порядку нашей династии, в праздники жёны чиновников с титулами могли являться во дворец для аудиенции у императрицы. Однако после восшествия нынешнего императора на престол покойная императрица из-за слабого здоровья редко принимала их, а после её кончины воцарилась и вовсе полная тишина — двор остался без хозяйки.
В этом году, даже после моего возведения на престол, помимо официального поклона на церемонии, я не приглашала их. По одной причине:
Наложница Яо заявила, что боится сглаза — мол, визит чужих женщин может навредить её ребёнку. А еще..
«У меня нет ни матери, ни родных... — рыдала она. — Как же больно видеть, как другие наложницы радуются семейным встречам, а я даже в такой момент лишена материнской заботы! Беременным ведь нельзя грустить!»
Император, как ни странно, согласился. Будто его ничуть не беспокоило, что однажды ео любимую Яо могут придушить прямо в покоях дворца Вечной Радости.
«Хорошо,» — все, что он сказал мне.
Я попыталась вставить:
«Сю-гэгэ, но ведь другие наложницы...»
Он прервал меня, коснувшись губами лба, и вздохнул:
«Моя ненаглядная Цзя Цзяо всегда такая — всем сердцем рвётся вмешаться. В этом твоя прелесть... но иногда я мечтаю, чтобы эти глаза смотрели только на меня, а ум не занимали чужие заботы.»
Будь я такой — давно бы сошла с ума.
В конце концов император уступил моей просьбе. В день зимнего солнцестояния во дворец были приглашены жёны чиновников пятого ранга и выше, а все наложницы, начиная с четвёртого ранга , получили право встретиться с родными.
Для тех, чьи родственники не могли приехать в столицу или кто имел ранг ниже четвёртого, я распорядилась открыть дворцовые хранилища — каждой, согласно статусу, полагались дары для них и для отправки их семьям: шёлк, драгоценности и прочие сокровища.
Конечно, раньше в праздники тоже отправляли подарки семьям наложниц, но низшим рангам никогда не позволялось такой милости. Дары для семьи отбирали чиновники, а сами женщины даже не знали, что именно досталось их родне.
На этот раз всё было иначе — каждая получила своё, а ещё я позволила им лично (в порядке старшинства) заглянуть в хранилища и выбрать подарки самим, чтобы вложить в них частичку своей души.
Как только указ был обнародован, покои моего дворца буквально осадили толпы людей — все смотрели на меня с сияющими глазами, осыпая похвалами и лестью. В тот момент я почувствовала, будто достигла вершины жизненного успеха.
Однако наложница Шуфэй лишь язвительно заметила:
«Ну вот, опять ты затеяла то, за что тебе даже спасибо не скажут! Если хотела увидеть родных — могла просто вызвать во дворец великую принцессу Хуаян, император никогда бы тебе не отказал. Но нет же! Непременно надо было устроить этот всеобщий праздник щедрости! Неужели ты и вправду такая наивная?»
Наложница Вэнь Гуйфэй язвительно фыркнула:
«Ах, А-Жоу, и что же ты сама делала только что? Кто это утащил из хранилища целую гору подарков для своей семьи?»
Семья Шуфэй осталась в Ляоси — с тех пор, как она в семнадцать лет вошла в восточный дворец, одиннадцать лет прошло без единой встречи с ними. И на этот раз ей не суждено их увидеть. Моё сердце сжалось от жалости:
«Возьми ещё,» — тихо сказала я. — «Ты занимаешь высокое положение и столько лет служишь во дворце…»
Но наложница Шуфэй лишь махнула рукой с видом полного безразличия:
«Разве станут они носить или ставить на видное место эти дворцовые безделушки? Пара-тройка подарков — лишь бы знали, что я жива-здорова, и хватит с них...»
Её голос внезапно понизился, став горьким, как полынь:
«Разве не знаешь? Император всегда ненавидел, когда дворцовые женщины слишком близки с роднёй. Покойная вдовствующая императрица Жэньхэ ещё и десяти лет не лежит в земле, а он уже мечтает, чтобы мы, переступив порог дворца, забыли свои фамилии. Тихие, послушные, как нефритовые статуэтки — лишь бы наши отцы и братья рвали жилы на его службе. А нас... Если в настроении — обласкает, не в духе — швырнёт под ноги, лишь бы взобраться повыше..»
Я пробормотала: «Значит, мне не следовало просить у императора этой милости…»
Шуфэй покачала головой:
«Нет. Ты не ошиблась. Женщинам дворца и без того достаётся мало радости. Теперь, когда все опасные кланы при дворе уже повержены, а неугодные в гареме — устранены, вся власть сосредоточена в руках одного императора. Ему больше нет нужды держать нас под таким строгим контролем — иначе он бы никогда не согласился на твою просьбу.
Наш старый хрыч как мужчина — никуда не годится, но в роли правителя — тверд, как скала.»
*******
В день зимнего солнцестояния словно сама природа шептала: «Спи…» Я провалилась в сон так глубоко, что забыла о времени и пространстве. Когда жёны чиновников уже переступали порог дворца, я всё ещё цеплялась за одеяло, со стонами:
«Ещё пятнадцать минут! Хотя бы пятнадцать минут!»
Шуфэй с ледяной усмешкой сорвала с меня одеяло и стащила меня за ноги с кровати:
«Если не встанешь сейчас же — никакого бараньего рагу с тмином, нежных голубей с кинзой, тефтелей с гребешками и фаршированных крабом «львиных голов»!»
Какой ужас! Настоящая пытка! Я мгновенно проснулась, будто мне выплеснули в лицо ушат ледяной воды.
Сначала жёны чиновников явились ко мне на аудиенцию, после чего те, у кого были дочери во дворце, отправились к ним, а остальные неловко болтали со мной о погоде, получали подарки, отбивали поклоны и топали восвояси.
Наложниц четвёртого ранга и выше во дворце было раз-два и обчёлся, так что большинство лишь мучительно изображали светскую беседу.
Моя бабушка уже состарилась.. Когда я ещё только вошла во дворец, её волосы хоть и побелели, но голос звучал бодро, а драконовый посох так и норовил отлупить моего отца. Теперь же почти через слово она прерывалась лёгкой одышкой.
Я выросла у неё на руках, поэтому, едва посторонние вышли, бухнулась у ее колен и вцепилась в её одежду, как упрямый котёнок.
«Люэр, вставай же! Ну что за безобразие! Ах ты, моя Люэр…» — её ворчание пронзило мне сердце, и глаза сами собой наполнились слезами. — «Как же ты исхудала, дитя… До чего же исхудала…»
Будь здесь Шуфэй, она бы в ярости подпрыгнула до потолка — как это я, поедая её кулинарные шедевры чуть ли не ежедневно, умудрилась похудеть? Это же прямое оскорбление её мастерству!
Я прижалась лбом к коленям бабушки, а она гладя мои волосы, забурчала как теплый самовар:
«…В доме всё хорошо. Твои братья и сёстры здоровы. Старший внук Цзинь уже пишет сочинения на зависть конфуцианским мудрецам. Жена третьего внука родит после праздников. Дед твой тоже бодрится, только кашляет изредка — но это пустяки!
А моей Люэр во дворце хорошо? Всё хорошо? Ну и слава богу, слава богу… Бабуля всё норовила навестить тебя, да с тех пор, как ты во дворец вошла, здоровье у меня пошатнулось… Да-да, всё от тоски по моей девочке… А в прошлом году покойная императрица отправилась к предкам… Траур.. Только теперь удалось увидеть мою ненаглядную…
Соскучилась по бабуле? Я тоже по тебе извелась, родная… Как же я могла о тебе не тосковать? Виновата я, виновата… Бабушка такая неумеха, в своё время тоже не пользовалась особой милостью при дворе. Даже покойный император почти забыл о моём существовании… Тем более нынешний император……
Твой дед, старый ворчун, всегда твердил мне: «При той ведьме Жэньхэ было заведено заигрывать с жёнами чиновников, чтобы плести интриги с внешним двором. А нынешний император этого терпеть не может! Взять хоть клан Чэнь — старик Чэнь вечно задирал нос, что император обожает его внучку. А та всё норовила без ведома императрицы семью во дворец таскать! И чем все это кончилось? Кости уже истлели — и никто их не спас!
Твой дед уверял, что чем реже я тебя вижу, тем очевиднее наша семья демонстрирует смирение и верность. А значит — и тебе во дворце безопаснее… Ох, как же это меня пугало! Я терпела, так терпела, чтобы не слать прошений о визите… Да и кто я такая? Будь я хоть сто раз его тёткой — он всё равно не вспомнил бы, как я выгляжу! В детстве-то я его и на руки не брала…
Как император к нашей Люэр относится? Хорошо? Сойдет — это что значит? Хорошо — значит хорошо, плохо — значит плохо. А что это за — сойдет? Ах, ладно, пусть хорошо! А шестой принц с четвертой принцессой как? Что значит "как поросюшки"? Ну что за речи! Родная моя, в дворцовых стенах будь смиренна! Твой дед давным-давно отлупил твоего отца, старшего дядю и третьего дядю, велев им праведно служить и не создавать тебе никаких неприятностей. Ты просто будь умницей, неважно, любит тебя император или нет. Не смей, став императрицей, свой гонор проявлять!»
Я долго нежилась у колен бабушки, слушая её бесконечные наставления, а потом, со слезами на глазах, расплылась в глуповатой улыбке, уткнулась лицом в её одежду и принялась тереться, как котёнок, то причитая: «Бабушка, я так по тебе соскучилась!», то сюсюкая: «Ты у меня самая лучшая!» — пока резкий окрик: «Люэр!» — не напомнил мне, что матушка тоже здесь!
Я с матушкой была не близка — меня растила бабушка. Всё её сердце принадлежало старшей сестре, братьям и младшему братишке. Сестра была красавицей да умницей, с детства грезила о блистательной судьбе при дворе, а я… я лишь мечтала лежать, как вяленая рыбка, даже не шевелясь. Мы были так непохожи, что матушка порой сомневалась — точно ли я не подкидыш духов?
Она частенько забывала, что у неё есть ещё одна дочь. Сестре шили платья, дарили украшения, братьям нанимали учителей, покупали целебные снадобья… А мне — ничего. Потом сестра, невесть как, угодила в озеро и лишилась шанса попасть во дворец. И тогда матушка спросила у меня прямо: «Это ты её толкнула?»
*«Похоже, моя матушка и впрямь недалёкая… Наверное, я своей глупостью обязана именно ей.»*
Только я взглянула на неё — и она тут же принялась нести чушь: «Люэр, нынешним своим положением императрицы ты обязана сестре! Этот трон по праву должен был принадлежать ей! Бедняжка, ей так несладко живётся в доме мужа… Ты просто обязана о ней позаботиться! Не смей забывать благодеяния и нарушать свой сестринский долг!» ***(鸠占鹊巢 («горлица занимает гнездо сороки») — намёк, что героиня «узурпировала» место сестры.)***
Она не успела договорить, как тётка (жена старшего дяди) резко зажала ей рот ладонью:
«Ваше Величество, не обращайте внимания! Младшая невестка просто слишком взволнована после долгой разлуки с вами.»
Вот это да… Не зря тётка у нас считается грозой семьи. Вот так запросто сочинить на ходу подобную чушь — неудивительно, что моя матушка вечно под её каблуком и рта раскрыть не смеет!
«Твоя сестра и дня не может прожить, чтобы не устроить скандал своему мужу! Не разговаривает с ним, не подпускает его к себе, но запрещает ему брать наложниц - да у нее не все в порядке с головой!.. Как у меня могла появиться такая глупая внучка? Какой позор! Люэр, тебе не нужно вмешиваться, слышишь? Ты просто должна быть хорошей, послушной императрицей...»
Даже уходя, бабушка не переставала бормотать: «Моя Люэр, будь умницей...»
*«Я буду очень послушной, бабушка! Самой послушной умницей..»*
Я стояла у ворот дворца Вечного Благоденствия, провожая взглядом бабушку и остальных родных. Их фигуры постепенно удалялись, и впервые мне показалось, что дворец на самом деле такой маленький.. Всего несколько шагов, и бабушка скрылась из виду, навсегда растворившись вдали..
Обновлено: 03.02.2026