Это… честно?
Я ведь не его сын.
Я вор.
Я занял чужое место.
Но эти руки гладили так бережно, будто он был самым драгоценным, что есть на свете.
Эдвард поднял глаза на герцога.
И впервые за всё время в этом мире ему захотелось, чтобы всё это оказалось правдой.
***
Совещание тянулось ещё полчаса, пока Эдварда, наконец, не отпустили одного.
Он встал, бросил последний взгляд на собравшихся (все трое смотрели на него по-разному, но одинаково тяжело) и вышел за Эмилией.
В последние минуты в зале было особенно душно: темы менялись с такой скоростью, что голова кружилась.
«Это не моё…» — пробормотал он себе под нос, шагая по коридору.
Эмилия покосилась.
— Идите ровно.
Он мгновенно выпрямился и попытался выкинуть из головы всё услышанное.
Не получалось.
Тёплые пальцы герцога всё ещё лежали на его ладони, будто отпечатались.
Та же волна, что чуть не захлестнула его за столом, снова подкатила к горлу.
Не сейчас.
Он жёстко подавил её — старый навык из прошлой жизни: перед важным матчем выключать нервы, страх, лишние мысли. Работало и здесь.
Глубокий выдох.
— Эмилия.
— Да, молодой господин?
— Куда мы идём?
— Увидите.
Эдвард бросил на неё нервный взгляд.
Я труп…
***
— Это обязательно?
— Да.
Эдвард уставился на стопку бумаг, возвышавшуюся над столом, словно мрачный монумент. Ещё один взгляд на Эмилию — и он покорно вздохнул, опустился в кресло и потянул к себе первый документ.
«Отчёт о состоянии рабочих»
Он повертел лист в руках, потом снова поднял глаза.
— Эмилия…
— Да, молодой господин?
— Я… не знаю, что с этим делать…
Она долго смотрела на него, потом отложила тряпку, подошла и встала рядом.
— Пока я помогу. Повторяйте за мной.
Они просидели до самого вечера.
Когда последняя бумага легла в «обработано», Эдвард сладко потянулся, выгибаясь, как кот, и тихо промычал от удовольствия.
— М-м-м…
Тело затекло, в глазах плясали буквы, но за окном лилось тёплое золото заката.
В прошлой жизни он никогда не позволял себе просто сидеть и наслаждаться тишиной — всегда гринд, всегда следующий матч, следующий уровень.
А здесь… можно было просто быть.
Он ещё немного полюбовался светом на резных ножках стола, на узорах ковра, потом осторожно отодвинул кресло и встал.
Эмилия ушла, бросив: «Закончите — свободны». Но страх перед её внезапным возвращением всё равно заставлял двигаться бесшумно.
Быстро пробежал глазами стопку «готово» — всё на месте.
Улыбнулся, почувствовав вкус свободы, и вышел из кабинета.
Щёлк двери за спиной прозвучал как победа.
Он шёл по коридору, тихо напевая мелодию, которую даже не помнил откуда знает.
Первые пять минут — легко, весело.
Вторые пять — мелодия затихла, шаги стали чуть громче.
Третьи пять — он остановился посреди бесконечного коридора.
Впереди — стена из теней и мрамора.
Позади — то же самое.
Ни одного окна. Ни одной двери. Только бесконечные колонны и картины, которые начинали сливаться в одно полотно.
Он медленно вдохнул.
— Это…
Оглянулся по сторонам.
— …проблема, да?
***
Кален закрыл за собой дверь кабинета и выдохнул так, будто с плеч свалили мешок камней.
Совещание затянулось далеко за полдень. Старик-герцог и его тройка были, как всегда, хитры и непробиваемы.
«Хоть бы командир поскорее вернулся…»
Политика никогда не была его стихией. Он дал клятву мечу и короне — просто, ясно, честно. Никаких интриг, никаких «а что если» от старых лис.
Поэтому, когда вместо командира вызвали его, раздражение кипело под самым горлом.
Раздражение… пока не вспомнил кое-что другое.
Кое-что гораздо сложнее любых политических игр.
Шаги капитана гулко отдавались в пустых коридорах. Он шёл быстро, уверенно — этот особняк знал как свои пять пальцев. В случае тревоги именно он принимал командование второй линией обороны.
Вечерний ветерок, врывавшийся в открытые окна, немного снимал напряжение в плечах.
И всё-таки мысли снова вернулись к завтраку.
Молодой господин… правда ничего не помнит?
Он нахмурился.
Тогда, у границы, мальчик выглядел перепуганным до смерти. Кален решил: просто не узнал своих.
А теперь…
«Я не тот, за кого вы меня принимаете…»
Он прошептал это вслух, не замечая, как ноги сами несут его дальше.
Где-то по пути начал тихо напевать старую походную песню — привычка вылезала, когда голова была забита до отказа.
Длинный коридор. Поворот направо…
Бум!
Что-то лёгкое ударилось ему в локоть и отскочило назад.
Кален вздрогнул, выныривая из мыслей, и отступил на шаг.
На полу, потирая лоб и моргая слезящимися глазами, сидел молодой господин Эдвард.
Кален замер.
— …Молодой господин? — вырвалось наконец.
Эдвард поднял на него огромные, слегка влажные глаза — точь-в-точь кролик, который на полной скорости врезался в дуб. Ладони всё ещё прикрывали лоб, губы дрожали. Выглядело по-настоящему больно.
Кален мгновенно присел на корточки и протянул руку.
— Вы ушиблись?
Эдвард сначала уставился на ладонь, потом на Калена, потом на пол — будто прикидывал, сколько достоинства только что улетело в никуда. Наконец, осторожно взял руку и позволил поднять себя.
— Ай… — пробормотал он, снова потирая лоб. — Люди здесь вообще смотрят, куда идут?
Кален застыл.
Это… мне?
— Прошу прощения, — он коротко поклонился.
Эдвард нахмурился.
— Зачем ты меня ударил…
— …Вы сами в меня врезались, милорд.
— Я не врезался!
— Врезались.
— Я бы запомнил, если бы врезался в стену.
— Я не стена.
Эдвард окинул его долгим, подозрительным взглядом.
Кален стиснул челюсть. Почему этот разговор вообще происходит и почему его так трудно выиграть?
Может, ещё раз извиниться. Он выглядит раздражённым.
Обновлено: 22.01.2026