Глава 40 — Том Первый. Глава 39.

**Том первый: «Моё сердце подобно луне, освещающей долгую ночь.»** **Глава тридцать девятая.** Су Цзинь мчалась верхом, не жалея коня, и совсем скоро ворвалась в тюрьму при Далисы. Надзиратель у входа попытался было остановить её, но следовавший за Су Цзинь чиновник из Управления цензоров поднял перед носом надзирателя официальный документ и громко произнёс: «Перед тобой новый императорский цензор Су из Управления цензоров! Проводи его немедленно!» Услышав это, надзиратель струхнул и больше не осмелился возражать. Он бегло взглянул на документ и, обращаясь к Су Цзинь, почтительно доложил: «Докладываю вашему превосходительству: у нас здесь нет заключённого по имени Чао Цин». Но разве мог Чао Цин, оказавшись в беде, использовать своё настоящее имя, если попал в тюрьму лишь ради того, чтобы спастись? Су Цзинь спокойно сказала: «Не нужно искать никого по имени Чао Цин. Скажи-ка лучше: был ли у вас в тюрьме молодой человек, похожий на учёного — с благородными, чистыми чертами лица? Поступил между десятым и двенадцатым числом третьего месяца. Такой имеется?» Надзиратель призадумался на мгновение — и тут же оживился: «Имеется!» Он тут же засеменил вперёд, указывая дорогу. Тюремные коридоры «лечебной» тюрьмы были погружены во мрак; воздух густо пропитан резким запахом лекарственных трав, но даже он не мог заглушить тяжёлого, тошнотворного привкуса крови. Сторож, шедший рядом, поднял фонарь, и вскоре они остановились перед узкой камерой. «Ваше превосходительство,» — тихо сказал он, — «это здесь». Внутри камеры, прислонившись к стене, сидел человек. В тусклом свете фонаря виднелись лишь всклокоченные волосы и грязный тюремный халат. Один рукав пусто свисал — правой руки у него больше не было.. Су Цзинь взяла фонарь из рук сторожа, шагнула в камеру и медленно опустилась перед заключённым. Осторожно раздвинула пальцами слипшиеся от грязи пряди, падавшие ему на лоб. Это был Чао Цин.. Всего полторы недели прошло — а лицо его осунулось до неузнаваемости, щёки запали, будто сама жизнь вытекла из него. Он был словно погружён в свои мысли — глаза его были пусты, без единой искры жизни. Только когда Су Цзинь отвела с его лба спутанные волосы, он медленно пришёл в себя. Чао Цин взглянул на неё — и в его взгляде мелькнуло даже какое-то недоумение. На мгновение ей показалось, будто он уже не узнаёт её. Он долго смотрел, оцепенев, словно пытаясь соединить прошлое с настоящим… А потом уголки его губ дрогнули — и постепенно, с трудом, на лице проступила слабая, но искренняя улыбка. У Су Цзинь тут же навернулись слёзы. Она осторожно обхватила его оставшуюся руку, горло сжал комок, и, опустив голову, долго молчала. Наконец, сдавленным, дрожащим голосом, она прошептала: «Юньшэн… Прости, я пришла слишком поздно..» В глазах Чао Цина светилась тихая покорность человека, пережившего самое страшное время. Его улыбка была едва заметной — но подлинной до глубины души. Он тихо произнёс: «Нет, не поздно. Я только что видел тебя во сне… Столько дней в заточении — по правде говоря, я уже совсем измотался. Начал было думать, что больше никогда тебя не увижу». В этот момент чиновник из Управления цензоров, стоявший за спиной Су Цзинь, осторожно напомнил: «Ваше превосходительство, господин Чжао уже в пути. Скажите, пожалуйста: допрос будет проводиться здесь, или прикажете перевести заключённого в более приличное место?» Тут Су Цзинь вспомнила, зачем вообще пришла сюда от имени Управления цензоров — речь ведь шла о бунте учёных-кандидатов. Она на мгновение задумалась, затем поднялась и спросила у надзирателя: «У вас здесь есть хоть какая-нибудь чистая комната? Горячая вода? И сменная одежда?» Надзиратель замялся: «Есть… только всё не такое уж чистое». Увидев, как слегка нахмурилась Су Цзинь, он тут же засуетился, весь дрожа от страха: «Простите, ваше превосходительство! Сейчас же распоряжусь — меньше чем через час всё будет готово!» Су Цзинь покачала головой: «Час — слишком долго». Тут один из тюремных сторожей робко подал голос: «Доложу вашему превосходительству: через улицу от лечебной тюрьмы есть гостиница. Хозяйка — знакомая наша. Может, схожу к ней и попрошу выделить чистую комнату? Пусть приготовит горячую воду и свежее бельё. Су Цзинь на миг задумалась — и кивнула: «Хорошо, так и сделайте». Она уже собиралась последовать за чиновником и сторожем, которые осторожно усаживали Чао Цина в повозку, но вдруг остановилась. Резко повернувшись к надзирателю, она пристально посмотрела на него и спросила: «А лекарь ваш, из лечебной тюрьмы… он здесь?» Надзиратель был человеком сообразительным — едва услышав вопрос, он тут же ответил: «Здесь, здесь! Ваше превосходительство можете быть спокойны. Сейчас же пошлю лекаря в гостиницу — пусть осмотрит господина Чао, перевяжет раны и сменит повязки». Сторож аккуратно проводил Чао Цина в отдельную комнату на втором этаже гостиницы. К тому времени как он, стиснув зубы от боли, омыл тело, позволил лекарю обработать рану и переоделся в чистое бельё, прошло уже почти два часа. Комната выходила на галерею-террасу с перилами: внизу шумел оживлённый рынок, а вдали, за черепичными крышами, возвышались величественные дворцовые башни — строгие, мрачные, полные неведомого.. Су Цзинь невольно задумалась: сумеет ли она сама, ступив в эту глубокую бездну императорского двора, найти в ней опору и устоять?.. ******* В дверь трижды постучали. Чао Цин спокойно произнёс: «Входи». Ему даже не нужно было оборачиваться — он и так знал, кто вошёл. Взгляд его по-прежнему был устремлён на величественные дворцовые башни вдали, и голос прозвучал спокойно, почти без тени: «Только что услышал от них: тебя назначили цензором при Управлении императорских надзирателей?» «Мм…» Чао Цин слегка покачал головой: «Какая честь — быть цензором… Разве мы с тобой, пережив столько за эти годы, до сих пор не поняли, каков на самом деле этот двор?» «Император, конечно, ревностно трудится ради государства,» — продолжал Чао Цинь, — «но он же и самовластен, жесток, и льёт реки крови где надо и не надо.. А чиновники? Большинство лишь занимает должности, ничего не делая, упражняясь только в ловких интригах и радующих глаз начальства отчётах. Кто из них хоть раз всерьёз подумал о простом народе? О стране?.. Даже те немногие, кто искренне стремился к справедливости и порядку, всё равно вынуждены подстраиваться под обстоятельства — ходить сомнительными путями, чтобы хоть чего-то добиться, и поступаться совестью, лишь бы принести хоть какую-то пользу..» Он замолчал на мгновение, потом тихо произнёс: «Шиюй… За эти дни в лечебной тюрьме я многое осознал. Если мне суждено выжить и выбраться отсюда — я уеду. Уеду навсегда из этого болота интриг и крови». Су Цзинь молчала. Чао Цин продолжил, голос его стал мягче, будто он уже видел перед собой те далёкие дни: «Поехали вместе в Шу — там горы неприступны, земля укрыта туманами, словно отдельный мир за пределами суеты. Как в старые времена, в уезде Суншань… Теперь, оглядываясь назад, понимаю: хоть и были тогда обиды, несправедливости — всё равно это были добрые, светлые дни..» «Ты служил мелким чиновником в уездной управе, а я торговал кистями и свитками на улице. Весной мы любовались цветами, зимой бродили по снегу. Уставшие, измученные.. А иногда я приходил к тебе, и мы садились в трактире, пили по чашке тёплого вина, глядели на шумные переулки, на простых людей в их повседневной жизни…На спокойное течение подлинной жизни..» Су Цзинь опустила глаза и тихо возразила: «Но разве можно просто уйти и сделать вид, что не видишь страданий вокруг? Оставить тех, кто нуждается в помощи? Ведь мы когда-то учились не ради славы и почестей — мы клялись всю жизнь идти путём честности и справедливости». Чао Цинь помолчав, горько ответил: «Если бы речь шла только обо мне — что ж, пусть. У меня лишь одна жизнь, и если суждено ей оборваться в чужом краю ради честной службы мелким чиновником — так тому и быть. Но ты… Тебе-то точно следует уйти. С твоим происхождением, чем выше ты поднимешься, тем опаснее будет путь. И чем глубже увязнешь в этой трясине, тем вернее вырваться сможешь лишь ценой собственной жизни». Су Цзинь тоже подошла к перилам и тихо произнесла, не глядя на него: «У меня нет дома… Куда мне идти, если я решу бросить всё?» Чао Цин помолчал мгновение — и вдруг повернулся к ней, глядя прямо в глаза: «Ты можешь пойти со мной». Он продолжил, измученно улыбнувшись: «Теперь я, конечно, не могу больше рисовать… Но знания мои никуда не делись. Могу стать учителем в частной школе. И ты — с твоим глубоким знанием поэзии, классики и канонов — тоже легко откроешь свою академию. Люди будут рваться записать своих детей к тебе в ученики». Голос его стал тише, взгляд опустился: «А если… если ты устала от этой жизни в обличье мужчины, если надоели все эти годы, проведённые в бесплодной борьбе, — тогда можешь просто ничего не делать. Можешь уединиться где-нибудь в тихом уголке, целыми днями любоваться цветами, сочинять стихи, жить в покое и умиротворении… А я… я буду заботиться о тебе». Он на мгновение замялся, потом сжал зубы и решительно произнёс: «Не думай, будто из-за того, что ты шла своим путём — непохожим, одиноким, не принятая миром, — тебе суждено остаться без спутника на всю жизнь. Я готов оберегать тебя… до конца моих дней». Су Цзинь медленно повернулась и, взглянув на Чао Цина, оцепенела от неожиданности. Немного помолчав, она лишь слабо улыбнулась — тихо, едва уловимо— и снова перевела взгляд на далёкие, величественные дворцовые башни, будто размышляя о чём-то глубоком и невысказанном. Лишь спустя долгое молчание она тихо произнесла: «Нет… Мне нужно остаться здесь». Чао Цинь, увидев выражение её лица, на миг растерялся — а потом горько усмехнулся: «Шиюй… Значит.. Ты уже привязана сердцем к другому..» Су Цзинь опустила ресницы. Долго молчала. И наконец, едва слышно, с глубокой теплотой в голосе, сказала: «В моём сердце всегда живут те, кого я люблю. Юань Чжэ, Гао Янь… и ты, Юньшэн». Чао Цин покачал головой: «Нет, это не то же самое. Шиюй, мы прошли через столько испытаний — я знаю тебя лучше других. Ты человек решительный: раз уж принимаешь решение, ни на миг не колеблешься. Если бы ты по-настоящему решила остаться цензором, ты сказала бы об этом сразу. Но сейчас… в твоих глазах мелькнула тень сомнения». Он сделал паузу, затем мягко добавил: «Ты ведь никогда не руководствуешься чувствами в важных решениях. Значит, эта нерешительность — не от слабости духа и не от того, что твои убеждения пошатнулись. Просто… рядом с твоей великой целью теперь появилось нечто иное. Что-то личное. Точнее кто-то..» Он перевёл взгляд на дворцовые башни и тихо спросил: «Шиюй… В этих глубинах императорского дворца уже есть тот, кто держит твоё сердце?» Су Цзинь немного помолчала и ответила почти шёпотом: «Я не знаю..» За дверью раздался голос чиновника из Управления цензоров: «Господин Су, господин Чжао уже прибыл и ожидает господина Чао внизу, в трактире. Он также передал: сегодня же императорский указ о вашем назначении на должность цензора-ревизора будет объявлен официально. Просит вас как можно скорее вернуться в управление в столице — там вас ждут для оглашения указа. А за господином Чао он присмотрит лично». «Поняла,» — отозвалась Су Цзинь. Чао Цин долго смотрел на неё, потом медленно отвёл взгляд в сторону и горько усмехнулся: «Как же я ему завидую… Кто бы он ни был — не знаю, чем уж он это заслужил, но раз уж ты обратила на него свой взор, значит, ему выпала величайшая удача в жизни». Су Цзинь долго молчала, прежде чем тихо произнесла: «Юньшэн, мой путь заведомо смертельно опасен. Даже если в сердце и зародилось то, о чём не должно быть и речи, — я вынуждена буду зарыть это глубоко внутри, никому не показывать, ни на миг не позволять себе думать об этом всерьёз». Чао Цин кивнул: «Отныне наши дороги разойдутся — ты останешься здесь, а я уеду далеко. Но сегодня я сказал тебе всё, что носил в душе, и теперь мне стало легче. Я отправлюсь в Шу. Там займусь сочинением книг и изучением древних канонов. А если когда-нибудь ты почувствуешь усталость, изнеможение, если буря этого мира станет невыносимой и тебе некуда будет деться — приезжай ко мне. В этом жестоком мире, где тебя гонит ветер и хлещет дождь, пусть мой дом станет для тебя хотя бы маленьким сухим уголком под крышей. Ведь я… всё равно буду считать себя твоим старшим братом». Сказав это, Чао Цин глубоко вдохнул — и медленно выдохнул, будто выпуская из груди всё, что долго сдерживал. Затем неожиданно резко повернулся и направился к двери: «На этом и покончим. Я уеду из столицы позже — не приходи провожать». Су Цзинь на мгновение опешила и тихо окликнула: «Юньшэн…» Чао Цин остановился у порога, слегка повернул голову — но так и не взглянул на неё: «Су Шиюй… Ты ведь уже знаешь: мои чувства к тебе — не только дружба и братская привязанность. Зачем же звать меня теперь? Только мучений прибавишь. Годами мы были рядом, но ныне каждый из нас избрал свой путь. Впредь не трать на меня свои силы. Помни: там, где нужен разрыв — стремительный и быстрый, любое колебание лишь продлит муку». Он поднял левую руку, чтобы открыть дверь — но в тот самый миг, когда кончики пальцев коснулись деревянного полотна, резко отдернул её обратно. Эта дверь словно превратилась в непреодолимую пропасть — с этого дня она навсегда разделит их, оставив каждого по разные стороны мира. Опустив глаза, он вдруг тихо, почти шёпотом произнёс: «Шиюй… Министр Се с самого детства воспитывал тебя как сына. Ты не должна быть женщиной, стеснённой цепями чувств и обязанностей. Я знаю: в твоей натуре — дерзость свободного духа, стремление править судьбой, а не покоряться ей; в тебе — лёгкость всадника, что мчится без поводьев, куда зовёт сердце. Да, сейчас ты запуталась в этом лабиринте, не можешь жить так, как хочется… Но я всё равно молю небеса: пусть настанет день, когда ты сумеешь рассеять тучи и увидеть солнце. Пусть тогда ты будешь любить того, кого захочешь, ненавидеть тех, кого следует — без страха, без масок, без жестоких требований к себе. Живи так, чтобы никогда не терзала совесть. Пусть все твои желания исполнятся. Если так и будет, тогда и я, в своей далёкой глуши, обрету покой». Сказав это, Чао Цин решительно распахнул дверь и вышел, не оглядываясь. Су Цзинь на мгновение застыла на месте, сердце её словно накрыло белой пеленой — туманной, холодной, как нескончаемый дождь. Только спустя долгое молчание она вышла вслед за ним, медленно сошла по лестнице и остановилась на площадке между пролётами. Внизу господин Чжао Янь уже распоряжался, чтобы чиновники усадили Чао Цина в повозку. Чжао Янь был предельно учтив: «Господин Чао, если вам что-то придёт в голову по дороге — просто скажите мне. Писцы из Управления цензоров всё запишут». Чао Цин стоял в потоке света, где солнечные лучи переплетались с тенями, и после короткой паузы спокойно ответил: «Благодарю вас, господин Чжао. После того как я лишился правой руки, в лечебной тюрьме стал учиться писать левой. Пусть и медленно, пусть и не так красиво — но теперь это моё орудие. Не стоит утруждать других ради меня». ******* Однако, пока Чжао Янь ещё не успел вернуться с показаниями Чао Цина, в тайной комнате Управления цензоров Цзэн Пин уже поставил свою подпись под протоколом.. Хотя её называли «тайной комнатой», на деле это больше напоминало тюрьму: длинный коридор, затянутый сумраком, по обе стороны которого располагались тёмные камеры. В каждой — всевозможные орудия пыток, покрытые засохшей кровью, отчего даже воздух здесь казался пропитанным ужасом и болью. Это место находилось под строжайшей охраной; доступ имели лишь избранные. Даже заместитель главного цензора Чжао Янь без особого разрешения не мог ступить сюда. Цзэн Пин висел на дыбе, его руки были прикованы цепями к потолочной раме. Правая ступня была изуродована — все пять пальцев исчезли. Левую ногу пригвоздили к деревянной доске огромными гвоздями. Тело его покрывали бесчисленные рубцы от плетей, а то, что когда-то было тюремной одеждой, давно превратилось в жалкие лохмотья.. Цзэн Пин уставился на стоявшего перед ним человека мрачным, полным ненависти взглядом: «Я уже поставил свою подпись — коли хочешь убить, так убивай!» Лю Чаомин даже бровью не повёл. Его голос прозвучал спокойно, почти лениво: «Ты думаешь, тебе позволят умереть так легко? Это было бы слишком милосердно». В глазах Цзэн Пина мелькнул испуг: «Что ты задумал?!» Лю Чаомин медленно, с расстановкой произнёс: «Цзэн Юйлян не имел сыновей и воспитывал тебя как родного. Он ничего от тебя не скрывал. Так что теперь ты расскажешь мне всё — каждую деталь, каждое слово: что связывает Министерство чинов и Седьмого принца. Ни одной тайны не утаишь». Гортань Цзэн Пина дёрнулась, в глазах проступил ужас: «Ты… зачем тебе это знать? Неужели не боишься?! Слишком много тайн навлекут на любую голову беду! Это же верная смерть!» Лю Чаомин чуть помолчал, потом вдруг холодно усмехнулся и поднял глаза, пронзительно глядя прямо в душу Цзэн Пину: «Для других — да, это путь к гибели. Но для меня… именно такие тайны и есть ступени по пути наверх». Его взгляд был подобен древнему колодцу — бездонному, ледяному, лишённому малейшего проблеска жалости. И чем дольше в него всматривался, тот , кто был напротив, тем глубже проваливался во тьму. Цзэн Пин задрожал: «Что… что именно ты хочешь, чтобы я рассказал?» Лю Чаомин взглянул на искалеченное кнутом тело Цзэн Пина и, слегка прищурившись, с едва уловимой усмешкой произнёс: «Да много чего интересного. Например, почему Лу Юй из Министерства наказаний перешёл на вашу сторону? Ведь он — человек Шэнь Цинъюэ, воспитанный им с юных лет. Неужели всё дело лишь в двух наложницах? Едва ли.. «Или вот ещё: два телохранителя, которых тринадцатый принц тайно отправил из дворца… Их ведь перехватили ваши люди? Скажи-ка — одного поймали или обоих? Живыми или уже мёртвыми?.. А Чжу Минсяо — глуп, как пробка, а между тем десятый и девятый принцы следуют за ним, как за поводырем! Не верю я, что всё дело лишь в том, что его мать — наложница второго ранга. Так скажи мне прямо: кто из них двоих — ваш человек? Девятый или десятый?..» Услышав это, Цзэн Пин вдруг широко распахнул глаза: «Нет… Нет.. А ты сам-то чей человек?!» Лю Чаомин лишь спокойно смотрел на него, без тени чувств в глазах. Цзэн Пин на мгновение задумался, а затем произнёс, наполовину строя догадки, наполовину будучи уверенным в своих словах: «Возможно, ты вообще никому не служишь. Потому что в этих дворцовых стенах ещё не нашлось того, кто смог бы приручить тебя — даже Чжу Миньда не под силу. Но... ты определённо имеешь отношение к борьбе за трон, определённо связан с одним из принцев...» Он не успел договорить — внезапно взгляд Лю Чаомина стал ледяным, пронзительным, как клинок, и Цзэнь Пин замер, парализованный страхом. Лю Чаомин холодно спросил: «Значит, не хочешь говорить?» В его голосе не было ни гнева, ни угрозы — лишь абсолютная пустота. И от этой безжизненной пустыни по спине Цзэн Пина пробежал леденящий холод: он вдруг ощутил невыразимый, первобытный ужас. В этот самый миг за дверью раздался стук и голос Цянь Саньера: «Господин Лю, в императорском дворце вышел указ о назначении Су Цзинь на должность цензора!» Услышав это, Лю Чаомин бросил на Цзэн Пина короткий, ледяной взгляд и спокойно приказал надзирателю: «Язык ему оставьте — чтобы мог сказать ещё хоть что-то. А всё остальное… что можно резать, ломать или вырывать — не церемоньтесь». Надзиратель немедленно ответил: «Слушаюсь, господин!» Лю Чаомин уже собрался уходить, слегка поправляя рукава, как вдруг надзиратель добавил: «Господин Лю… он всё ещё пристально смотрит вам вслед». Лю Чаомин едва заметно поправил складки на рукаве и, не поворачиваясь, будто речь шла о пустяке, бросил через плечо: «Да?.. Ну тогда вырвите ему глаза».