**Том первый: «Моё сердце подобно луне, освещающей долгую ночь.»**
**Глава тринадцатая.**
В зале стояла такая тишина, что можно было услышать как падает иголка.
Чжу Наньсянь краем глаза уловил выражение лица Чжу Миньда и, проявив завидную сообразительность, тут же громко бухнулся на колени. Но во рту у него всё ещё торчал комок бумаги и он не переставая жевал его, пытаясь побыстрее проглотить. Ничего не выходило, и давясь слюнями и слезами, он спрятал красное от натуги лицо в глубоком поклоне до земли.
Лицо Чжу Миньда потемнело, словно днище котла, и он взревел:
«Какая дерзость!»
От этого громогласного рёва Чжу Наньсянь вздрогнул — и комок бумаги тут же, с глухим звуком глотания, скользнул ему прямо в горло.
Наглое, дерзкое и совершенно очевидное уничтожение улики!
Чжу Миньда так разъярился, что, казалось, дым сейчас повалит из его ушей. Он грозно рявкнул:
«Меч мне!»
Едва он вымолвил эти слова, двери зала распахнулись, и стражник императорской гвардии, покорно опустившись на колени, протянул острый клинок. Чжу Миньда указал им на Чжу Наньсяня и приказал:
«Вспорите ему живот — и вытащите эту бумагу!»
Едва он договорил, как Семнадцатый принц тоже рухнул на колени, схватил руку старшего брата и, рыдая, закричал:
«Брат! Старший брат! Если уж кого-то надо наказывать — накажите скорее меня! Тринадцатый брат сделал это всё ради меня!»
Чжу Наньсянь удивлённо посмотрел на него — и мысленно вздохнул:
«Семнадцатый, ты слишком много о себе возомнил. Клянусь, на самом деле я сделал это вовсе не ради тебя».
Чжу Миньда мрачно сжал виски — у него от головной боли чуть глаза на лоб не полезли. Оба эти младших брата выросли при нём, у него на глазах. Один теперь плачет и устраивает сцены, другой молчит, но явно в чём-то замешан… Хорошенькое зрелище для императорского двора!
Тем временем седьмой принц всё больше укреплял своё влияние. Недавнее дело о морских перевозках он урегулировал блестяще — даже за пределами столицы начали шептать о «мудром принце», и сам император стал уделять ему особое внимание.
Пусть даже в роду и существует старинное правило: «если есть наследник от главной супруги — выбирают его; если нет — идут по старшинству», но император Цзинъюань ввёл систему удельных княжеств, наделив каждого потенциального наследника серьёзной собственной силой. Особенно значимым было владение седьмого принца — Хуайси: ведь именно оттуда когда-то начал своё восхождение сам нынешний император. Скрытый смысл этого был очевиден без лишних слов.
Чжу Миньда когда-то искренне надеялся, что оба родных брата станут его надёжной опорой — правой и левой рукой.
Но Тринадцатого, пожалуй, можно было списать со счетов: с детства он был увлечён воинским делом, твердил, что «империю отец завоевал в седле», потому в учёных занятиях особого рвения не проявлял.
А Семнадцатый — тот и вовсе безнадёжен: глупый и невежественный, даже хлеб от сорняков отличить не может. Ни стиха сочинить, ни на коня сесть — живое воплощение бесполезного, пустого человека.
Чжу Миньда махнул на них рукой — с такими никчёмными родственничками и разговаривать не хочется. Он повернулся к Лю Чаомину и с горечью сказал:
«Господин Лю, простите за это позорное представление».
Лю Чаомин ответил почтительным поклоном.
Затем Чжу Миньда вновь обратил взгляд на коленопреклонённого человека и внезапно вспомнил кое-что: «Ты носишь фамилию Су? А получал ли учёную степень цзиньши?»
Су Цзинь, склонив голову, ответила: «Отвечаю Вашему Высочеству наследнику престола, ваш подданный получил степень цзиньши на дворцовых экзаменах в восемнадцатый год правления Цзинъюань».
Чжу Миньда издал загадочное «Хмм..», а затем приказал:
«Подними лицо».
Как наследный принц, он видал множество красивых людей: изнеженных наложниц, чья красота могла бы погубить целые державы, и благородных юношей с изящными чертами и учтивыми манерами.
Но то лицо, что предстало его взору сейчас… как бы это сказать?..
В этом облике проступала особая, почти духовная чистота — настолько яркая, что заставляла забыть даже о безупречно изящных, прекрасных чертах лица.
Но ещё больше, чем эта утончённая аура, притягивали глаза — ясные, живые, будто в их глубине тлел жаркий, неугасимый огонь.
Чжу Миньда вспомнил одну фразу: «Когда грудь полна стихов и книг, дух сам становится блистательным».
Однако в нём чувствовалось и ещё кое-что— три тонкие нити увядания, печали, и усталости от мира..
Он повернулся к Чжу Наньсяню и спросил:
«Перед тем как ты отправился в поход на северо-запад, ты как-то упоминал, что хочешь взять себе цзиньши в наставники — дабы тот учил тебя наукам. Это, не он ли?»
Слова Чжу Миньды несколько расходились с фактами, но Чжу Наньсянь уловил его намёк.
Он слегка растерялся, словно его уличили в сокровенных мыслях, и, чувствуя угрызения совести, пробормотал: «Наверное, да».
Чжу Миньда, видя его такой никчёмный вид, презрительно хмыкнул, затем спросил Янь Цзыяня: «Ранее я поручал тебе найти оригинал трактата, написанного от имени чиновника Су. Ты нашёл его?»
Янь Цзыянь знал, что оригинал находится у Лю Чаомина, но ответил: «Отвечаю Вашему Высочеству, ещё нет».
Чжу Миньда, подумав, снова обратился к Лю Чаомину: «Я слышал, что чиновника Су именно министр Лю привёл в Управление наследника престола?»
Лю Чаомин подтвердил.
Чжу Миньда спросил: «Значит, Палата цензоров что-то выяснила, и министр Лю привёл его сюда для допроса?»
Лю Чаомин слегка помолчал и ответил: «Действительно, до меня дошли слухи о том, что чиновник Су помогал Семнадцатому принцу писать трактат, потому я пришёл сюда для расследования. Однако убедительных доказательств найти не удалось.».
Это было удивительно: Лю Чаомин поступил в Управу цензоров в семнадцать лет, и за все семь лет, что занимал пост, всегда держался с почти ледяной беспристрастностью — никто не мог припомнить, чтобы он хоть раз проявил снисхождение к кому-либо.
Чжу Миньда подумал: «И на том спасибо». В нынешней обстановке, когда его противостояние со старшим братом — седьмым принцем — обострилось до предела, а оба родных брата оказались бесполезными, любое расположение со стороны Управы цензоров было бы крайне кстати. Даже если они просто слегка склонятся в его сторону — пусть даже не окажут открытой поддержки, — это уже даст ему серьёзное преимущество.
С этими мыслями Чжу Миньда мягко произнёс:
«Господин Лю, вы проделали большую работу. Благодарю вас».
И, даже не взглянув на двух всё ещё стоящих на коленях принцев, развернулся и вышел.
Только когда все придворные евнухи и стражи последовали за наследником престола, Чжу Наньсянь наконец отряхнул колени и уже собрался помочь Су Цзинь подняться, как Лю Чаомин холодным тоном произнёс рядом: «Чиновник Су, можете встать».
Рука Чжу Наньсяня тут же сместилась на чи вправо и подняла с пола Янь Цзыяня.
Семнадцатый принц поднялся с пола и уселся на стул неподалёку, всё ещё всхлипывая и шмыгая носом. Чжу Наньсянь с крайним отвращением взглянул на него, затем повернулся к Лю Чаомину и спросил: «Министр Лю, тогда что же с этим делом о написании трактата?…»
Лю Чаомин молча вынул из-за пазухи оригинал Су Цзиня — и спокойно поднёс к пламени, стоявшей рядом лампы. Бумага мгновенно вспыхнула и обратилась в пепел.
«Дело закрыто,» — произнёс он ровно. — «Больше тут нечего обсуждать».
Янь Цзыянь тут же понял: сжигая доказательство, Лю Чаомин спас не только Су Цзиня, но и его самого — ведь именно он только что на глазах у всех сжёг переписанный свиток. Он немедля опустился на колени и воскликнул:
«Благодарю вас, господин Лю! Что до Академии Ханьлинь — я сам улажу там всё, ручаюсь, ни единого слуха наружу не просочится».
Затем, немного помедлив, добавил с тревогой:
«Только вот... что касается семнадцатого принца...»
Чжу Наньсянь мгновенно понял намёк и толкнул ногой семнадцатого принца:
«У тебя спрашивают: кого это ты такого нашёл, бестолочь, что тот вывалил всё наружу?»
Семнадцатый всхлипнул и сквозь слёзы пробормотал:
«Я дважды обращался к младшему хоу, а он нашёл мне человека для написания ответов, и когда случилась неприятность, естественно, я попросил его придумать решение».
Услышав эти слова, Су Цзинь сразу всё поняла.
Янь Цзыянь показал её сочинение наследному принцу, но семнадцатый принц заявил, что узнал почерк, — чем немедленно вызвал подозрения Чжу Миньда. Испугавшись, семнадцатый тут же бросился к Жэнь Сюаню, умоляя найти выход.
Но Жэнь Сюань, опасаясь, что огонь перекинется на него, предпочёл подставить Су Цзинь и передал оригинал её экзаменационных ответов в Министерство наказаний. А позже, опасаясь, что следы всё же могут привести к нему, отправился в управление Интяньфу, чтобы тайно предупредить Су Цзинь и дать ей шанс бежать.
Значит, когда Янь Цзыянь только что упомянул, что когда она рисковала жизнью в день беспорядков, и что среди учёных в укромном чайном домике дрожали от страха несколько высокопоставленных чиновников — среди них, несомненно, был и Жэнь Сюань.
Так вот оно что! Получается, Министерству наказаний её выдал вовсе не Янь Цзыянь, а именно этот лицемерный Жэнь Сюань — тот самый, кто, указывая пальцем на других, сам и был виновником.
Дойдя до этого момента в своих размышлениях, Су Цзинь не почувствовала ни разочарования, ни гнева.
Сотни обличий у живых существ, все в этом мире суетятся, живут для себя, и, естественно, находятся те, кто ради выгоды забывает о долге и справедливости.
Вся эта история пусть послужит ей уроком.
Семнадцатый принц изначально думал, что на этот раз ему как минимум всыплют палками, но неожиданно дело о написании трактата растаяло как дым — и он, переполненный облегчением, всё ещё дрожа от пережитого страха, уцепился за руку Чжу Наньсяня и всхлипывающим голосом забормотал:
«Тринадцатый брат! Теперь я всё понял! Во всём императорском дворце только ты обо мне по-настоящему заботишься! Ты сегодня подверг себя страшной опасности — чуть ли живот тебе не вспороли — лишь бы прикрыть меня перед старшим братом! В следующий раз… в следующий раз я сам брошусь, закрыв тебя собственной грудью — и приму любой удар вместо тебя!
Чжу Наньсянь молча посмотрел на него, затем раздраженно сбросил его руку со своего рукава и сказал:
«Иди-ка сюда. У меня к тебе есть несколько слов от чистого сердца — выскажу, а то задохнусь».
Он заложил руки за спину и решительным шагом направился к османтусу за пределами зала суда. Дождавшись, когда семнадцатый принц подойдёт, он твёрдо произнёс:
«Семнадцатый, ты слишком много себе воображаешь. Моя «героическая жертвенность» сегодня была вовсе не ради тебя. И, честно говоря, мне чертовски досадно, что старший брат тебя не наказал! Слушай внимательно: в следующий раз можешь хоть самому Небесному Владыке заказывать сочинения — мне всё равно. Но если ты ещё раз осмелишься подставить господина Су, клянусь — я собственноручно переломаю тебе ноги!»
Над семнадцатым принцем от этих слов будто гром среди ясного неба грянул. Его большие глаза моргнули раз-другой, и слёзы тут же навернулись на ресницы.
К счастью, Чжу Наньсянь не дождался, пока тот снова разрыдается, и поспешно приказал придворным евнухам увести его прочь.
Дело было окончено. Янь Цзыянь первым попрощался и отправился в Академию Ханьлинь, чтобы уладить последствия.
Лю Чаомин издали поклонился Чжу Наньсяню и тоже собрался возвращаться в Управу цензоров. Су Цзинь шагнула за ним и тихо произнесла:
«Благодарю вас, господин».
Лю Чаомин не обернулся, лишь на мгновение задержал шаг и спросил: «Как же именно благодаришь?»
Вечер уже близился, с востока начинал доноситься пронзительный ветер. Су Цзинь подняла взгляд — перед глазами простирались череда дворцовых чертогов и изящных башен, но горных вершин и далёких рек отсюда не было видно. .
«Горы высоки в облачной дали, речные воды безбрежны и широки». — тихо сказала она. — «Милость вашу, господин, я навеки запечатлею в сердце».
***Горы и реки здесь — олицетворение спасительного благородства Лю Чаомина, контрастирующего с мелочностью дворцовых интриг, и одновременно — символ вечного долга, который Су Цзинь принимает на себя. Эта фраза возводит их отношения из сферы сиюминутной политической сделки в область высоких моральных принципов и судьбоносных связей. Это не просто «спасибо», а акт признания его сути и клятва верности, данная перед лицом вечности.***
В углу сада заросший куст дикой травы, о котором никто не заботился, становился всё гуще и пышнее. Дожди над рекой Циньхуай прекратились — наступал самый разгар лета.
Лю Чаомин смотрел на этот пучок дикой травы — упрямой, прочной, будто сотканной из шёлковых нитей, — и вдруг вспомнил наказ старого цензора.
«Су Шиюй..» — сказал он, — «у меня к тебе вопрос..»
«Говорите, господин,» — отозвалась она.
Лю Чаомин медленно произнёс:
«Не хочешь ли ты..»
Но не закончив фразу, он резко оборвал себя, потому что услышал, как позади кто-то с долей сомнения, спрятанной нежной заботой и семью долями наигранного спокойствия спросил: «Как ваши раны господин Су? Вы поправляетесь?..»
Обновлено: 03.02.2026