Глава 7 — Глава 7

Самым главным препятствием стал ишак. Завести внутрь большого здания фургон с телегой оказалось несложно. Замаскировать движимое имущество старыми коврами и щебнем от разрушенных зданий - муторно, пускай не особо долго. Найти же стоянку для живого (тупого) существа и скрыть его там оказалось не проще, чем заставить его зама Комамуру снять свое дурацкое ведро с головы. Мерзкая тварь упиралась всеми копытами, дергала кудлатой башкой, непрерывно голосила. "И это я совсем не про моего старого товарища" Звуки "и-Э-а, и-Э-а", произносимые с пулеметной очередью, походили на непрерывное рыгание, глаза налились кровью, а понос испуганного (непонятно чем!) животного оставлял очевидную дорожку улик по пути их следования. Настоящая нить Ариадны для ублюдских тесеев, преследующих его охотницу. Хотелось взять и пустить придурка обратно в пустыню. Или на колбасу. Такую жирную, подкопченную, которой славятся семнадцатые районы юга и юго-востока Сейрейтей. "Я бы в мясники пошел, пусть меня научат", - пробормотал он про себя. Самое ужасное, что мерзкое отродье, которое после смерти определенно заберут в адское измерение, НЕ ХОТЕЛО УБЕГАТЬ. Просто кружило рядом и упиралось, когда Сэки пытался отогнать его в нужную сторону. Впрочем, такие ослиные конфузы случались далеко не только с ним. Куцые обрывки памяти самой первой жизни услужливо преподнесли кадры из какой-то истории про зеленого людоеда и говорящего осла. Животное умудрилось достать даже кровожадную тварь с болота, а потом поиметь дракона. Что уж говорить об одном слабом, недавно реинкарнировавшем синигами? Пришлось связывать непокорное чудовище с помощью бакудо, а коричневый след чистить сырыми всплесками реацу. Благо, песок легко перемешивался между собой, хотя синигами старался не думать, насколько он повысил концентрацию навоза в воздухе за стенами одного конкретного поселка. После связывания, угрюмо запинать… аккуратно втиснуть осла под телегу не составило труда. Ночь протянет, ничего сверхъестественного. Куда сложнее оказалось бережно опустить обездвиженную девушку в подвал-убежище, прозорливо спроектированный местными жителями. Пускай Сэки и позаботился о всех "гримм" внутри селения, никто не отменял залетных Пустых или очередную партию убийц. Теперь он понимал, что вряд ли выдержит хотя бы пару или тройку подчинителей Пустых… гримм, да, нужно говорить гримм. На Пустых они похожи весьма отдаленно. Единственная надежда на то, что Саммер посчитали мертвой. Ее состояние, на момент отступления двух выродков из оставшейся в живых тройки, гарантировало убежденность в гибели охотницы. А последний боевик… Мало ли что с ним могло произойти? Такого рода организации не могли слишком трепетно относиться к своим членам. Остальные приготовления не заняли много времени. Оставить простенькое кидо-сигналку на каждый из двух входов в подвал (путь связывания номер два, ниватори фудосин), сварить на огне нехитрую похлебку, покормить с ложки Саммер, очистить ее и свою одежду третьим номером пути возвращения. Как итог, небо только начало смеркаться, до сна оставалось несколько часов, а Окумура сделал абсолютно все дела и оказался брошен на растерзание собственным мыслям. Разумеется, меньше чем за минуту они свернули на последний бой. Бой в качестве синигами Готей-13. Сэки хотел оставить все позади. Сэки хотел никогда больше не вспоминать тот день. Вернуться обратно невозможно, старый мир перед ним закрыт. Закрыт по собственной вине. Он не справился, не выполнил свой долг в бою, нет, в унизительной бойне с полным превосходством самодовольного предателя. Проиграл. Позорно, без каких-либо потерь или усилий со стороны врагов. То, что облажался не только он один совершенно не спасало ситуацию. Скорее, усугубляло. Ведь более чем столетний синигами совершенно не распознал угрозу у себя под носом. Косвенно, одной своей личностью, прикрывал темные делишки Айзена. - Простите меня, капитан Укитаке. Дурацкий гигай дал ему слишком яркие ощущения. Слезы полились против воли, нос тут же забился какой-то слизью, а дыхание стало перемежаться странными вздохами-всхлипами, которые не давали нормально говорить. Только судорожно захватывать воздух в легкие, как доверчивых птиц - в душные клетки. Хотелось рыдать. Хотелось обвинить мир, неважно какой именно. Хотелось сладостей под терпкий зеленый чай духовных сортов, мягкого, успокаивающего разговора с капитаном, какой-нибудь тяжелой миссии, где только он и достойные доверия подчиненные. Из тех, кто никогда не ударит своему Третьему Офицеру в спину. Хотелось, чтобы все осталось как прежде, даже если бы он все равно оказался в чужом мире. Чтобы Айзен не оказался предателем, чтобы не умирали страшной смертью, открывая в себе Пустоту, его боевые сестры и братья. - Я слишком. Остро. Ре-Ии-ре-реагирую, - сказал он сам себе в промежутке между всхлипами. Внезапно вспомнилось лицо Рейвен. Самоуверенное, с тщательно скрытой настороженностью в складках вокруг носа. То, как она просто оставила их с Саммер. Обида стала более явной. "Она ведь сказала, что вернется! Чем я так недоволен?" "Тебя бросили, мастер. В тот момент, когда ты был уверен в обратном". "Не меня, а Саммер. Я тогда считал, что эта женщина заберет только охотницу". "Но она не забрала. Предала доверие раненой воительницы. Не помню, чтобы последние лет двадцать ты расстраивался также сильно, как после ухода этой Рейвен без своей подруги". "Ну… да, но она объяснила свои причины. Проблема решена". "Ты так не считаешь. Ты смирился. А потом гонял себя по разным делам, чтобы уйти от мыслей. Типичное поведение рядовых, как ты помнишь. Молодых, кто пока не лишился перспектив". Аогари замолчал, ожидая ответа. Потом насмешливо продолжил, когда понял, что его хозяину нечего сказать. "Ты примерил ситуацию на себя. Вспомнил о событиях последней миссии. Расстроился". - Я не расстроился! - закричал Окумура вслух от внезапной вспышки гнева. "О, Король Душ, я действительно расстроился!", - с ужасом подумал он. Повышенная чувствительность, эмоциональность, привязчивость, слишком яркое восприятие жизни. Все особенности жизни юной души… ребенка передались ему в полной мере, как и полагается для нового тела. Слишком ультимативно для такого консервативного офицера, каким он оставался на момент смерти. Даже гигай, искусственные тела, которыми он старательно избегал пользоваться, могли лишь ограниченно влиять на подселенную в него душу, поэтому их и старались создавать максимально безличными, упрощенными. Чтобы устройство человеческого тела брало за основу особенность подселенной личности, а не наоборот, как со старой душой в новом теле. "Тебе предстоит воспроизводить этапы человеческого взросления", - в голосе дзанпакто не имелось ни задумчивости, ни вопроса. Лишь замаскированная в рамках формальных приличий убежденность. - В смысле?! "Больше общения. Взаимодействие с обществом. Учеба с себе подобными. Если твое тело привыкнет к одиночеству и отстраненности, то развитие пойдет криво. Моральные травмы тела могут перекинуться на душу. Особенно если ты будешь пестовать их десятилетиями". Демонстративный, хамский намек на прошедшую смерть и предательство. - Насколько сильно ты беспокоишься обо мне, клинок мой, если готов специально оскорблять, только бы не дать замкнуться? "Ты - весь мой мир, цена и ценность существования. Я бесконечно озабочен твоим благополучием. Не стоит обвинять новое тело в новых реакциях. Они как никогда уместны". Дзанпакто не стал дожидаться слов благодарности, фырканья или обвинений. Огородился прямым духовным барьером, аналогом двери в личную комнату. Редкие, нужные им обоим моменты уединений. Какие бы мотивы Аогари ни преследовал, он оставался прав насчет влияния телесной хандры на душевное… и на духовное равновесие, что куда важнее. "То есть моя боль и негатив отразятся на теле, закрепятся в виде привычек, поведенческих шаблонов и прочего, а потом бумерангом вернутся плюнуть в душу? Какая мерзкая пародия на Равновесие круговорота душ". Окумура насупился, сам не до конца понимая яркую гамму чувств внутри. Впрочем, разбираться в себе ему не хотелось вовсе, поэтому он бездумно поворошил обломком мебели небольшой костерок посреди подвала и уставился на маленькие язычки пламени, гипнотические в своей мозаике из огненных всполохов, треска старых деревяшек и резкого запаха горящего лака с бумагой. - Пока рано об этом говорить. Я должен лучше узнать местный социум, прежде чем вливаться в него. В любом другом случае, Сэки мог только радоваться возможности отложить проблему и той легкости, с которой он решился без забот и угрызений совести спихнуть сложный, страшный, комплексный вопрос развития на будущего себя. Мог бы. Не души его за горло проклятая обида, странным образом перешедшая во флешбек кошмарной пустофикации. Ощущение дыры, что рвалась из его внутренней Пустоты. Того отрицательного потенциала каждого существа, из которого появляется маска - олицетворение скверны. Червоточина, по вине которой, после истлевания цепи, обычные души становились минусами. Отчаяние или слишком долгое пребывание в мире живых постепенно создавали из умерших людей злобных монстров. Окумура не без оснований считал, что ему не грозит подобная участь. Даже рядовые души в Сейрейтей не могли начать процесс пустофикации. После погребального обряда они больше не имели с живым телом связующей цепи. Однако Айзен сумел превратить в Пустого целого Капитана, Мугуруму Кенсея. Доказал, на примере их спасательной группы, что чудовищный успех пустофикации не простая случайность. Сэки стало неуютно, душно в просторном, хорошо вентилируемом убежище. Он мог физически ощутить негатив, изливаемый его душой. Негатив, странно плотный, почти материальный. Самый реальный из духовного спектра этой планеты. Пугающая аномалия, если задуматься. Будто бы некий Создатель, местный Король Душ, специально оставил такой перекос в энергетике мира. Нестабильный Шаккахо в руках беспечного человечества. "Теперь я не уверен, есть ли вина в моем новом теле за такое легкое погружение в темные эмоции". "Пока-пока, Сэки-тян. Увидимся в Уэко Мундо", - отвратительная рожа Ичимару Гина с задорным, белозубым оскалом и вечно прикрытыми от улыбки глазами возникла так легко и непринужденно, словно жуткий убийца стоял напротив. Последнее лицо, которое он видел перед прыжком в Разделитель Миров. Умом Окумура понимал: ублюдок выводил его на эмоции, чтобы ускорить создание внутренней пустоты. Но эта личность, это лицо. Эта гадкая, порочная ухмылка безнаказанного убийцы заставляла новое тело трястись от ненависти. И от страха. Застарелого, въевшегося, приобретенного еще в Академии Духовных Искусств, когда он вздумал спорить с маленьким гением на одной из лекций. А потом познакомился с ним поближе. И еще долго, долго, весь период учебы, слышал про него жуткие слухи, подвергался двусмысленным шуточкам ублюдка, от которых в стремительном ужасе заходилось сердце. Окумура все же пережил учебный год, вероятно, из-за своей полной безобидности, а потом Ичимару Гин стал пропадать в бараках Пятого Отряда и досрочно закончил Академию. Но с тех пор единственным человеком, способным вызвать у него страх, оставался лишь один беловолосый выродок. Только в день своей смерти Сэки, наконец, понял, почему этой змеюке так легко сходили с рук мрачные выходки, а то и вовсе кровавые расправы в Академии и Отряде. Айзен, с помощью дзанпакто абсолютного гипноза, легко мог прикрыть своего протеже. "Ничего, капитан Укитаке и глава разведки капитан Сихоин выведут трио ублюдков на чистую воду!" Синигами вдруг очнулся от собственных хрипов. Осознал, что в бессильной ярости царапает ногтями иссохшую штукатурку подвальной стены. Болели пальцы сточенными до мяса ногтями, щипало едкими слезами несуразные, неэффективные человеческие глаза, перед которыми все плыло от жидкости внутри, тело сотрясалось в неприятной дрожи. Неуютный холодок осознания прошелся по спине. Он потерял контроль. Легко и непринужденно. "Я не привык к ТАКОМУ уровню негатива!" Ситуация понемногу начинала его пугать. Пожалуй, у Сэки получилось так быстро вернуть себе сознание только благодаря присутствию другого человека. Бледное лицо Саммер и ровный, матовый гул ее мощной души позволял не забывать, где он и кто он такой. Не забывать об ответственности, которую за нее взял. Тот бой давно закончился. Пора прекратить раз за разом переживать собственную беспомощность, унижение, бессильную злобу. И все же он недостойно, иррационально злился на девушку. Словно само присутствие другого человека не давало как следует насладиться собственными страданиями. Как будто спасенная жизнь охотницы обесценивала его желание погрузиться в пучину ненависти. Единение с мечом без ухода во внутренний мир помогло синигами успокоить чувства и мысли. Они остались, зудели у худого, неверного костерка зловещими спутниками. Однако больше не имели над ним власти. Не в полуночный час, час раздумий, час спокойствия и сосредоточенности. Новый обломок мебели отправился в жертву огню. Маленькая иссушенная палка продлила жизнь слабого пламени, а взгляд Сэки плавно переместился к стене, где отблески костра заставляли плясать причудливые тени. Тени в форме человеческих фигур, что теснились в небольшом пятне света. Маленькие детские силуэты вбежали в неровный круг, чтобы исчезнуть, растворится во тьме. Там, где участок стены исчезал в подвальном сумраке. Взрослые оставались на дольше. Скрюченные пальцы вытягивались на двойную длину, сгибались под немыслимыми углами, руки распахивались в объятия, будто крылья пустынных падальщиков. Двумерные, безликие лица отчётливо обращены к единственному бодрствующему человеку, контуры тел кривятся, как перед броском, в пыльной гари костра чудятся нотки горящей плоти. Он почувствовал поток, нет, всего лишь группу разнонаправленных, хаотичных, бесформенных всплесков темных эмоций. Слабые, осязаемые лишь его чувствительной душой, но многочисленные и плотные, как и весь негатив в этом безумном мире. Эманации зла шли повсюду. Они не передавали информации, точно не образами или словами, но вибрации боли, гнева, опустошения от невидимых глазу пятен на полу, от стен всего дома, откуда-то снаружи, вероятно с площади... Со всего селения. Души, нет, простое эхо ушедших жителей, которые погибли от нашествия гримм и оставили после себя последние проклятия миру. И все же, он не мог их игнорировать. Не с уязвимой Саммер под боком. Когда Окумура поднялся с колен, мельтешение теней на освещенном участке стены стало почти нестерпимым. Серо-черный поток, круговорот сумрачных фигур заметался по подвалу. Пол, потолок, двери, все четыре стены. Они уходили во мрак и из мрака же возвращались, более сильные, более четкие. Более сытые от частиц разлитой в воздухе рейрёку, остатках темных эмоций Сэки. Им не хватало всего лишь катализатора, крупицы материальности, чтобы переродиться в нечто иное. "Хватило бы и осколка души, как в деревьях Леса Меносов. Так вот, как появляются гримм!" "Некоторые из них", - дополнил Аогари, - "Это только предположение. Хватит переживать из-за надуманных выводов". Окумура его не послушал. Однако тяжкий вздох совсем рядом слегка отвлек от паникующих мыслей. Раненая охотница металась на своем ложе. Странные, багряно-черные волосы висели сосульками от пота, лицо искажалось в страдании, слабые пальцы сдавливали набросанную под нее ткань. А над ней, у потолка и в углу двух стен, жадно скопилось несколько человеческих силуэтов. Самых мощных, самых тяжелых, смрадных. Шесть или семь фигур, от которых костер униженно мигал, клонился вниз традиционным поклоном и норовил затухнуть. Ближайшие кандидаты в гримм. Только им хватало сил хоть как-то воздействовать на пусть раненую и беспомощную, но все же Охотницу. Остальные могли лишь толкаться вокруг синигами, с удобным для них перекосом в духовную грань ауры, не слитую с телом в неком радикальном воздействии. - Властитель, тот, кто носит маску из плоти… От вспышки шестого пути разрушения тени прыснули во все стороны, раздался недовольный скрип, стало легче дышать, но урона не понес никто. Лишь перестала метаться в кошмарах юная охотница. Окумура оставил защитный экран бакудо вокруг ложа Саммер, скрипнула дверь черного хода. Он вышел на улицу, чтобы зачистить весь остальной поселок. Угроза людям, миру или Равновесию должна быть устранена. Холод пустынной ночи давил на форму синигами, вырывал остатки тепла из тела белым облаком дыхания. Разбитые здания нависали над маленькой, упрямой фигурой. Расколотая луна нового мира, странная и страшная, высвечивала зловещим мерцанием следы взрывов, запустения и кровавые разводы. Потусторонняя жуть витала над мертвым селением. Сейчас, в искрах и свете иных, незнакомых звезд, в блеске ночного светила пустыня позади до внутренней, инстинктивной дрожи Походила на Уэко Мундо, родной мир Пустых. Место Вечной Ночи, постоянной борьбы, пожирания себе подобных. Эволюции. Сэки сам не понял, как оказался у ворот, сколько времени болезненно, параноидально всматривался в темные, глухие пески за оградой уничтоженной деревни. Как долго тени съеденных Пустыми жителей клубятся случайными участками тьмы у него за спиной. Помогла, как ни странно, луна. Уродливая, ущербная, расколотая на неровный полумесяц, она лучше любых слов и доказательств указывала на новый мир. "Ремнант" Слово пришло извне, поселилось в нем странной уверенностью. Самоназвание планеты, знакомое каждому жителю. И необычное значение этого слова: "Остаток". - Властитель, тот, кто носит маску из плоти (…) хадо номер 31, Шаккахо. Высокотемпературный шар огненного спектра духовной энергии подпрыгнул в ладони, начал раздуваться в размерах, однако замедлился на полпути, пока не остановился на уровне полуметра в диаметре, после чего взмыл в воздух над левым плечом заклинателя. "Эх, никогда не пользовался "огненным шаром" так глупо, в качестве освещения. Это сложнее, чем я думал, зато не надо поддерживать. Сам исчезнет, когда исчерпает энергию, без взрывов и разрушений". Тени ушедших сразу обрели фактуру, стали реальнее… уязвимее. Теперь, под духовным светом Шаккахо, он мог рассмотреть их лучше, подробнее. Все еще двумерные оттиски, меньше чем призраки, больше чем неразумное эхо. В отличие от его мира, эти слепки мало походили на души. Зыбкие очертания, плывущие черты лица. Единственный островок стабильности сумеречных, дымчато-серых теней - черные глаза, вернее, огромные провалы с клубящейся тьмой, из которых течет толстыми, не высыхающими дорожками вполне материальная кровь. Слишком похожи на тех несчастных, кто встал на путь перерождения в Пустого, когда цепь души окончательно сгнила. Плоские, отраженные от белых стен домов, бесконечно длинные руки кровожадно тянулись к живой душе, но Окумура твердым шагом пересекал четкие, выверенные линии улиц. Он не обращал внимания на существ, но и не приближался к поверхностям стен. Какое-то шестое чувство шептало ему об опасности такой беспечности. А выжигать всю заразу одновременно не хватит сил. Но ему и не нужно. Достаточно найти точку фокуса. Такой же сумеречный, теневой, однако удивительно детализированный старик присел у тени маленькой печки в одном из когда-то уютных двориков с засохшими остатками пальм, указал карикатурно-узловатым старческим пальцем на место рядом с ним, старую скамейку под тенью. Точка отсчета мерзости внутри уничтоженного селения. Будучи не совсем простым синигами, Окумура Сэки имел доступ к открытой части семейного архива своего аристократического дома, а также огромный интерес к прошлым делам, показывал ум и смекалку как в Академии, так и в Отряде, поэтому ему доверяли самые сложные, редкие и неоднозначные случаи. В Сообществе Душ вообще оставалось на диво много неизведанного, необъяснимого, пугающего. Расы Духовных Зверей, частичная одержимость, материализация дзанпакто, всевозможные твари Неизведанных Районов, сбежавшие остатки монстров Розариев Памяти разных эпох, созданные верой смертных чудовища и кошмары, искусственные расы, плоды запрещенных экспериментов аристократии или неортодоксальных капитанов прошлого… На фоне этого мстительные тени убитых жителей, которым никто не пришел на помощь, казались чем-то если не тривиальным, то уж никак не удивительным. Старик помахал ему рукой, скрюченные пальцы как бы невзначай оторвались от плоскости старой кладки жилища, прошлись по воздуху материального мира. Окумура подошел, сел, а потом дед радостно оскалился. Старая мина разорвала на куски тишину ночи. Ичимару Гин Ичимару Гин