Я неловко улыбнулась и произнесла:
— Ребята, всё это замечательно, но не могли бы вы отпустить платье нуны?
В ответ Эрмано и Юлиос угрюмо спросили:
— …Нуна не хочет быть с нами?
— Не хочешь?
Их слегка опущенные уголки глаз блестели. Руки, крепко вцепившиеся в моё платье, были покрыты следами тяжёлых тренировок.
Как я могла сказать «нет» этим детям, смотревшим на меня, словно раненые щенки?
— Нет, дело не в том, что я не хочу… Просто я подумала, что вам может быть неудобно.
— …Нуне с нами неудобно? — спросил Эрмано. В его глазах снова заблестели слёзы.
— Не мне неудобно, а…
Слёзы вот-вот готовы были хлынуть из их глаз.
— Я подумала, что вам самим нужно двигаться посвободнее… И, что важнее всего, если вы так прижмётесь, мне будет трудно…
Они уже начали всхлипывать…
— А, нет, не неудобно! Совсем нет! Продолжайте держаться!
В конце концов, мне не оставалось ничего другого, кроме как воскликнуть эти слова.
«Дети хотят быть рядом, что я могу поделать?»
К тому же, глядя на них, тут же расплывшихся в счастливых улыбках, я подумала, что, пожалуй, всё и в порядке.
В этот момент раздалось громкое урчание в животе.
Юлиос вздрогнул и поспешно прикрыл живот руками.
«Ах, точно, дети ведь ещё не ели».
И это была еда. Для меня, привыкшей полагаться на силу сытного обеда, голод был чем-то немыслимым.
— Пойдёмте ужинать.
— …Ты пойдёшь с нами? — Юлиос искоса взглянул на меня и спросил.
«Всё-таки он ещё ребёнок».
Уголки моих губ невольно поползли вверх.
В прошлой жизни я, как старшая сестра, немало натерпелась от младших, но всё равно любила детей.
Поэтому такая реакция меня даже обрадовала. Я игриво спросила:
— Что, хочешь поесть с нуной?
Хоть Юлиос и старался казаться храбрым, на самом деле он был очень застенчив.
В отличие от Эрмано, он ни разу не называл меня нуной.
Поэтому я намеренно решила подразнить его, чтобы он наконец произнёс это слово, но…
— …Угу.
— А?
— …Хочу поесть с нуной.
Покраснев, Юлиос принялся теребить пальцы.
Я, собиравшаяся его поддразнить, не могла вымолвить ни слова и лишь беззвучно открывала рот.
Это было такое чистосердечное признание.
«Неужели именно это чувствуешь, когда нелюдимая кошка вдруг подходит потереться о ноги?»
Слово «мило» уже вертелось на языке, но я с трудом его сдержала.
Посудите сами.
Как бы отреагировали люди, если бы кошка, совершенно неласковая, которая вечно только хлещет хвостом по полу, однажды сама подошла и потёрлась головой о ногу?
Внутри они бы умирали от восторга, но снаружи лишь замерли бы, прикрыв рот рукой.
Ведь если выдать свою радость и спугнуть кошку, хуже будет только им самим.
Я чувствовала себя именно так.
— Хорошо, пойдём.
Поэтому я по-взрослому ответила строгим и серьёзным голосом.
— О, зонтик!
— Это нуны?
— …
Разумеется, валявшийся в стороне зонт красноречиво свидетельствовал о том, что я на мгновение утратила самообладание…
Но в любом случае, мы, кажется, немного сблизились, так что всё в порядке.
— Нуна, давай пойдём под ним вместе.
— Она пойдёт со мной! А ты, хён, иди так.
Не успели они это сказать, как близнецы, схватив мой зонт, начали препираться. Скрестив руки на груди, я сказала:
— Если будете ссориться, нуна пойдёт одна.
— …Держи зонт. Хён может и под дождём пройти.
— Нет. Младший брат уступит…
Услышав это, близнецы тут же притихли, словно ничего и не было.
Я усмехнулась и погладила их по головам.
— Пойдёмте вместе.
Угрюмые лица детей тут же прояснились.
Я пошла с ними под одним зонтом.
Поместье было таким огромным, что к нашему приходу в столовую моё платье изрядно промокло, но в целом всё было неплохо.
＊＊＊
Тем временем, пока небо всё ещё неистово изливало потоки дождя.
Из тумана на большой скорости вынырнула карета.
Она остановилась перед резиденцией герцога Пеллегрин.
Вскоре дверца открылась, и из кареты вышла Флоа Салертейл.
С лицом, искажённым, словно сама непогода, она набросилась на подбежавших слуг:
— Чем вы занимались, что так опоздали! Неужели так трудно было ждать с зонтом наготове!
— П-простите!
— Если моё платье промокнет, вы за это ответите?
Услышав истеричные нотки в её голосе, слуги поспешно склонили головы.
Обычно Флоа не стала бы злиться из-за такой мелочи, но сейчас она была в ярости.
«Подумать только, я услышала, что разочаровала Её Величество вдовствующую императрицу!..»
То, что она, безымянная сирота, смогла взойти на кафедру под именем Флоа Салертейл, было заслугой лишь Её Величества.
Поэтому, чтобы оправдать её доверие, она и прибыла в герцогскую резиденцию.
Официально её целью было обучение будущей Святой, но на самом деле она должна была следить за Домом Пеллегрин и манипулировать Дафне в своих интересах.
Дафне была настолько глупа и наивна, что обвести её вокруг пальца не составляло труда.
Стоило нашептать ей что-то вроде: «Родерик Эванс не мог полюбить другую», или «Даже если и так, все мужчины таковы. Нужно просто заставить его вернуться», — как она тут же соглашалась: «Вы правы, не так ли?».
Поэтому все знали, что Дафне полностью полагается на Флоа.
Многие восхищались методами обучения Флоа.
Решение Храма и императорского двора назначить её наставницей госпожи также удостоилось всяческих похвал.
Флоа считала, что всё идёт по её плану.
Однако Дафне постепенно начала выходить из-под её контроля.
Она стала болезненно одержима Родериком, пытаясь устранить и атаковать всех женщин, с которыми он когда-либо контактировал.
Флоа поняла, что так продолжаться не может.
Отъезд герцога Пеллегрин в свои владения был как нельзя кстати.
Но Дафне не умерла. Более того, после пробуждения она стала ещё большей проблемой.
— Тогда и бабушке стоит быть повнимательнее. Вы же сами говорили, что внешность — один из факторов, привлекающих мужчин?
Она задевала Флоа за живое, называя так, как никогда раньше.
— Кстати, раз уж зашёл разговор, у меня есть любимый салон. Говорят, если прийти семьёй, они оказывают особый уход.
Она осмелилась предложить косметические процедуры, словно оказывая великую милость.
Скрипнув зубами, Флоа спросила у слуги:
— От герцога всё ещё никаких вестей?
— Да. Место, где останавливалась покойная госпожа, находится довольно далеко, так что доставка письма займёт некоторое время.
Флоа на это лишь фыркнула.
«Пора бы уже выкинуть её из памяти, а он всё тоскует по мёртвой дочери».
Умершая госпожа из Дома Пеллегрин, то есть мать Дафне, Амила Пеллегрин, была очень болезненной женщиной.
В отличие от двух своих братьев, искусных в магии, она не владела ею вовсе.
Это было позором для семьи героев. Все делали вид, что это не так, но за спиной называли её умственно отсталой.
А в центре этих слухов стояла Флоа и обученные ею юные леди.
Да и разве это было неправдой? Флоа действовала уверенно, и от этого сердце Амилы всё больше и больше омрачалось болезнью.
В конце концов, не сумев приспобиться к светскому обществу, Амила под предлогом лечения уехала жить в далёкое поместье.
«Конечно, она так и не выздоровела и умерла, оставив после себя лишь дочь».
И нынешний герцог Пеллегрин испытывал из-за этого сильное чувство вины.
«Если бы я только уделял дочери чуть больше внимания. Тогда Амила бы не покинула меня…»
«…Какая банальная история», — скрывая истинные мысли, Флоа презрительно усмехнулась.
Всё равно от этого старика не было никакой помощи, он только и делал, что наблюдал за ней.
«Да и что с него взять, он и так на ладан дышит».
Её целью был не этот старик.
Её целью был тот, кто станет новым главой Дома Пеллегрин, человек, который однажды заставил Флоа сгорать от любовной лихорадки.
«Лайерс Пеллегрин».
От одной только мысли о нём на губах Флоа сама собой появлялась улыбка.
— Пока меня не было, ничего не случилось? Дети не натворили ничего?
На её вопрос слуги замерли и молча переглянулись.
Детьми, о которых она спрашивала, были сыновья Лайерса, братья-близнецы Эрмано и Юлиос.
Флоа до странного много внимания уделяла их образованию.
Словно она была их родной матерью.
Но вслух этого сказать никто не смел.
Пока слуги мялись, не решаясь ответить, одна из них, опустив взгляд в пол, доложила правду.
Это была рыжеволосая служанка Мальборо, та самая, что сегодня доставила Дафне некоторые неудобства.
— Они и сегодня отказывались от занятий, но в итоге всё же пошли, хоть и с опозданием.
— Снова отказывались от занятий? — Флоа, не скрываясь, нахмурилась.
Обновлено: 23.01.2026