Глава 8 — 008

Глава 8   Под гнётом многолетних нажимов и притеснений — и со стороны Бальдранта, и со стороны Сидуса — Нордтванд ушёл на Север. Так крепко, что чаще можно было видеть императора, чем Нордтванда. Слава забылась, честь замкнулась в гордом одиночестве. Когда-то давно. — Видите итог затвора, отец! Какой-то Музаг посмел осмеять Нордтванда! А принц Йозеф и бровью не повёл! Две тысячи лет мы держим Север — и нам за это вот такое унижение! Хуже цепной собаки у крыльца! Сотни лет Нордтванд сидел на Севере, и на Севере его власть лишь крепла. Северяне почитали маркграфа Нордтванда больше, чем императора Бальдранта и понтифика Сидуса. Вернер с Лоэнгрин с детства жили в этом почитании, считали естественным. Но, впервые выйдя в свет столицы Берна, увидели другой взгляд. Растерянность. Подозрение. Презрение. Осторожность. Насмешка… И всему тому причиной — невежество. Вернер и Лоэнгрин кипели, увидев, какое место отведено Нордтванду в империи. Многое можно понять, но не невежество. Как можно ничего не знать? Кто вас кормит и греет? Пока вы спите в тепле, у Нордтванда теряют глаза, лишаются рук, гибнут. С тех пор словно сговорились: стали чаще бывать на балах, что раньше посещали раз-два в год; обменивались дарами; налаживали связи. Вернер обручился с Аделаидой Блахерской, Лоэнгрин — с Дитрихом Гидеоном — это было частью той же игры. «…» Но связь с Гидеоном теперь оборвана. Чью руку брать теперь? Есть ли та, за которую стоит ухватиться? «!..» Задумавшись у эркера, Лоэнгрин резко распрямилась. Нащупанное рассеянно кольцо оказалось с крошечной трещиной. Это было не просто украшение. Освящённый оберег, сделанный дядей Концерто собственноручно, с вложенной святой силой, — чтобы жрецы Сидуса по всей империи не учуяли мощь, что в ней дремлет. Когда же треснуло? Неужто… Сжав губы, Лоэнгрин вспомнила лицо, встреченное днём. Карлайл Ансгар. Его многозначительный взгляд и улыбку. Уж не почуял ли? А может, тогда кольцо ещё было целым. Сильней всего её вывело из себя при встрече с Дитрихом. Даже если треснуло раньше — обычный человек ничего бы не заметил. Но можно ли быть уверенной, что он — обычный? Сжав треснувшее кольцо, она выдохнула. Ночь. Сидеть на подоконнике и точить сердце сомнениями — вот уж жалкий вид. Завтра напишет дяде и приготовится выслушать нагоняй, — с кривой усмешкой подумала Лоэнгрин, уронив голову на раму.   * * *   — До сих пор нет новостей из Палаты Пэров? — Если о Нордтванде или Гидеоне — ничего. — Ничего? В ту ночь, когда он неожиданно столкнулся с леди Лоэнгрин, Карлайлу пришёл тайный доклад: леди Лоэнгрин объявилась в доме на улице Донау, где Гидеон держал бастарда. Значит, в Берн она явилась из-за этого. Что ж — быстро сообразила, едва только ожидал, когда же заметит, — хмыкнул он про себя, и тут же насторожился: теперь нужно было следить, чтобы новость прошла через него раньше, чем попадёт к Бертольду. — Совсем тихо. — Странно. А Нордтванд уже несколько дней как воды в рот набрал. — С чего бы им молчать? Эти гордецы не станут терпеть бастарда. Они либо убьют дитя, либо за шиворот притащат младшего герцогича во дворец и объявят расторжение. В любом случае — шум. Однако… «О чём они думают?» Сам маркграф — в дороге, ладно, не в счёт. Но женщина в доме Нордтванда — уж больно тиха. Карлайл, играя пером, задумчиво щурился. Не так он планировал. Им нужно было рассориться: чем глубже трещина между Гидеоном и Нордтвандом, тем легче добивать Гидеона. Не такие уж они тупицы, чтобы цепляться за сгнившую верёвку второго принца Йозефа… Цыкнув, он перелистал утренний доклад Михаэля. — Это оставим. Что с этим? Михаэль Майер, весь в бумагах, тяжело вздохнул. — Доступ к её личным покоям имеют единицы, публичной жизни почти нет. Настолько строга охрана, что в внутреннем замке вороны шарахались, стоило лишь назвать леди. Вороны — так звалась разведывательная сеть, подчиняющаяся Карлайлу. Понизив голос, Михаэль добавил: — Кроме шестерых, кому дозволено, — никому и близко к спальне и личной библиотеке не подойти. Стоит лишь взглянуть, и сам лорд Вернер… Он провел ребром ладони по горлу. Карлайл листнул дальше, глянул на список шестерых и цыкнул. — Значит, из крепости не вынюхаем. А передвижения? — Неделя перед приездом в Берн подозрительно гладко выстроена и детальнее обычного — вызывает подозрения, но это всё косвенное. Хотя… Он уставился в потолок, замялся. Карлайл кивнул: говори. Михаэль протянул: — Нам обязательно нужны прямые улики? Если бы дело касалось кого угодно — ладно. Но одно ваше показание — и Сидус без сомнений начнёт расследование против Нордтванда. — Майер, что мне нужно больше всего? — …Признание и заверение Сидуса. — Вот. И ты предлагаешь доносить на Нордтванда в Сидус? Зачем? Михаэль не понял. Карлайл покачал головой. — Засиделся в мелочёвке, Майер. — Почему? Выдайте им секрет Нордтванда, потребуйте заверение — и… — И когда я стану герцогом — кто будет у меня за спиной, кроме императора? Он имел в виду всех, кроме Бертольда. Михаэль пересчитал и хмыкнул. — Слабый Ансгар? Перебежчик Анонкур? Императорская шавка Блахер? Надёжные союзники, что и говорить. А если приучить к поводку Нордтванда — кто пойдёт вслед? Карлайл улыбнулся, откинулся в кресле. — С какой стати мне сдавать Нордтванда святошам? Держать его надо в кулаке — и до нитки выжать. — А архиепископ Концерто — близкий им родственник. Он и заверит. Да, так выгоднее, но… — Скривившись, Михаэль листнул дальше. — С такой осторожностью улики не добудешь. Карлайл откинулся, прикрыл глаза, свесил голову на руку, опершись подбородком о подлокотник. — Расширь круг. От шестерых, допущенных к леди Лоэнгрин, — к их семьям, к рыцарям Нордтванда, к слугам замка и бернского дома, ко всем, с кем были контакты, к местам… — Он поднял голову, вспомнив. — Говоришь, в Берн сошли трое? Леди Лоэнгрин, горничная и рыцарь? Михаэль кивнул. В янтарных глазах Карлайла блеснула щель, губы выгнулись в тонкую улыбку. — Рыцаря и командира рыцарей — проверить особенно тщательно. С горничной не выжмешь — она не отходит. А вот те двое, небось, совместив охрану и службу, где-то да оступились.   * * *   Лоэнгрин той же предрассветной порой вызвала духа, привела Герту и Ульриха, подделала след — путь из Нордтванда в Берн — и слегла. Когда дядя Концерто, узнав о трещине на кольце и собираясь хорошенько её отчитывать, пришёл — увидел её состояние и только вздохнул. Когда она, преодолев ломоту, поднялась — прошла уже неделя. С девятнадцати лет Лоэнгрин ещё ни разу так тяжело не хворала. Открыв глаза, она ещё неделю не знала покоя: приказала перетряхнуть и упорядочить дом, разослала письма знакомым домам, а с помощью Герты и Ульриха начала процедуру расторжения.   …Обстоятельства вчерне мне передал Гюнтер. (Вижу, ты крепко велела держать язык за зубами, но не брани его.) Пока меня не было, младший герцогич Дитрих внезапно приезжал, и, говорят, разговор вышел тяжёлый. Кроме того, Гюнтер не вспомнил ничего стоящего. Неужто Гидеон чем-то глубоко тебя уязвил? Как бы то ни было — хорошо, что ты встала на ноги. Подробности выслушаю по прибытии в Берн. Полагаю, на следующий день после твоего…   Лоэнгрин, откинувшись на спинку софы, дочитывала отцовское письмо. В тишину ворвался стук, и дверь распахнулась. Лоэнгрин чуть поморщилась. — Леди Лоэнгрин, простите мою невежливость. Но это срочно. Голос Герты. Лоэнгрин выпрямилась и оглянулась. Редкая для неё растерянность была явна на лице. Щёки разрумянились — видно, бежала. В руках, скомканный, — конверт. — Это, это… Лоэнгрин, не дожидаясь, когда Герта договорит, выдернула у неё конверт. На лицевой стороне значилось имя: Ульрих Ренерт. Сейчас он следил за домом, где жили любовница Дитриха и ребёнок.