Глава 8 — Глава 8. Тебе конец, я тебе говорю!

Циклично летели мгновения. Двое под пеленой дождя замерли в противостоянии, которое длилось уже четверть часа. Женщина в чёрном оказалась на редкость строптивой и ни на миг не выказала слабости. Она сыпала яростными ругательствами, угрозами, доходила до истерики, но так и не произнесла заветного слова «сдаюсь». Цзо Линцюань тоже не привык отступать. Он всегда придерживался правил и логики, но когда сталкивался с кем-то, кто не умел проигрывать и устраивал сцены на пустом месте, считал своим долгом преподать урок «воинской добродетели». В противном случае это никогда бы не закончилось. Не просить же ему прощения первым? Коса нашла на камень: оба обладали упрямым нравом, и никто не желал уступать. Однако вечно так продолжаться не могло. Оказавшись в полной власти противника, женщина в чёрном в конечном итоге сдала позиции. Получив внушительную порцию телесного наказания, она постепенно затихла и перестала сопротивляться. Теперь она просто лежала, прижатая к коленям Цзо Линцюаня, до боли стиснув зубы; её дыхание было прерывистым и тяжёлым. Цзо Линцюань понимал, что так бесконечно сидеть нельзя. Заметив, что пленница больше не дёргается, он тихо произнёс: — Вызывая кого-то на поединок, нужно уметь и побеждать, и проигрывать. Иначе тот, кто сумел тебя одолеть, сможет и убить. Тебе повезло, что встретила меня. Будь это настоящий мир боевых искусств, с таким упрямством ты и трёх дней не протянула бы. Раз больше не сопротивляешься, я сочту это за признание поражения. Сейчас я тебя отпущу, но если продолжишь безобразничать – начнём всё сначала. Посмотрим, кому станет больнее: тебе или мне. Женщина в чёрном ничего не ответила, лишь глубоко, со свистом вдохнула воздух. Видя это, Цзо Линцюань разжал хватку и освободил её. Она тут же подскочила, словно напуганный кролик, и, игнорируя жгучую боль внизу спины, бросилась к мечу, валявшемуся на земле. Цзо Линцюань нахмурился и положил ладонь на рукоять своего клинка. Однако даже самый упрямый человек не станет напрашиваться на побои дважды. В глазах женщины в чёрном читались стыд, гнев и унижение, но она не решилась напасть снова. Схватив меч, она быстрым шагом направилась прочь из переулка, бросив на ходу ледяным тоном: — Погоди у меня, ты за это ответишь. Цзо Линцюань поднялся, убрал меч в ножны и отряхнул полы халата: — Собрат, если в голове у тебя вместо выводов одна лишь жажда мести, то лучше бросай боевые искусства – так и до ранней могилы недалеко. Если в душе всё ещё не согласен, можешь вызвать меня на поединок в любое время. Будешь взывать к разуму – я отвечу тем же. — Тьфу! — Донеслось в ответ. — Бесстыжий! Стиснув зубы от ярости, женщина даже слушать его не желала. Напоследок она пнула в сторону Цзо Линцюаня обломок кирпича и поспешно припустила к выходу, словно опасаясь, что её снова поймают. Цзо Линцюань уклонился от летящего камня, не став затевать новую ссору. Провожая взглядом её удаляющийся силуэт, он вдруг вспомнил о важном деле и крикнул вдогонку: — Кстати, собрат, ты ведь говорил, что если я продержусь время чашки чая, ты поможешь мне попасть в долину Цихуан. Твои слова всё ещё в силе? Уже ушедшая довольно далеко женщина резко замерла. Было очевидно, что ей нестерпимо хочется обернуться и выругаться. Но те, кто стоит выше других, должны держать слово. Каким бы бесстыдником ни был её противник, она не могла позволить себе опуститься до вероломства. Немного помедлив, она нащупала что-то на поясе, достала нефритовую подвеску и, обернувшись, швырнула её Цзо Линцюаню. — Возьми это и ступай в долину Цихуан, там тебя впустят, — прокричала она. — И не надейся, что всё закончится так просто. Погоди у меня, я заставлю тебя осознать, в какую беду ты вляпался из-за своей дерзости! Цзо Линцюань поймал украшение. На круглой нефритовой пластине был выгравирован стебель бамбука, а на обороте красовалась фамилия «У». Очевидно, это был опознавательный знак; вещица всё ещё хранила тепло её тела. Повертев подвеску в руках, он с улыбкой сложил ладони в вежливом приветствии: — Благодарю, старший брат Лун! Если твоя обида так велика, я готов стоять смирно и позволить тебе ударить меня в ответ. Мы ведь теперь почти одна семья, к чему такой пыл? «Ударить в ответ?» Женщина в чёрном, превозмогая саднящую боль, на миг представила, как она бьёт Цзо Линцюаня по тому же самому месту… Отвратительное зрелище! — Тьфу на тебя! Бесстыжий воришка, тебе конец, я тебе говорю! Она ещё раз обернулась, чтобы сплюнуть от негодования, и скрылась в конце переулка, тяжело печатая шаг. Цзо Линцюань усмехнулся, подбросил на ладони подвеску и, вполне довольный собой, направился к винокурне. О том, как именно женщина собирается ему мстить, он не особо беспокоился. Раз она отдала подвеску, значит, в душе всё же чтит правила, пусть и обладает капризным характером. В худшем случае, когда он попадёт в долину Цихуан, эта «старшая сестра» в отместку заставит его драить нужники. Настоящий мужчина должен уметь и гнуться, и выпрямляться. Лишь познав тяжкий труд, можно стать выше других. Если это поможет ступить на Великий Путь Бессмертия, то любая притирка – лишь пустяк. Впрочем, вспомнив о послезавтрашнем отборе фума, Цзо Линцюань невольно вздохнул. Если его действительно выберут, мечтам о свободной жизни практика придёт конец. Сейчас ему оставалось лишь надеяться, что старшая принцесса окажется «слепой» и не обратит на него внимания. Иначе такая великолепная возможность, подвернувшаяся сегодня, пропадёт впустую… * * * Ночь окончательно вступила в свои права. Даже в игорных домах на маленьких улочках стало тише, и лишь в переулках развлечений всё ещё не смолкали смех и музыка. Двери винокурни семьи Тан были плотно заперты. Подойдя к порогу, Цзо Линцюань подобрал оставленный у стены бумажный зонт. Зная, что Тан Цзинжоу побоится спать, он негромко постучал. Тук-тук… За дверью послышалась какая-то возня, словно кто-то украдкой схватился за кухонный нож. Цзо Линцюань полушутя произнёс: — Сестрица Тан, свирепый зверь повержен и изгнан, так что не беспокойся. Услышав его голос, хозяйка поспешила к выходу. Дверь приоткрылась, и Тан Цзинжоу осторожно выглянула в щель. В её глазах всё ещё читалась тревога: — Молодой господин Цзо, вы не ранены? — Цел и невредим. Тебе тоже пора отдыхать, сестрица Тан. Не забудь запереть все окна и двери, а я пойду домой. Доброй ночи. С этими словами он протянул ей плату за вино. Тан Цзинжоу всё ещё пребывала в смятении после дневных событий, а уж весть о том, что неподалёку рыскал «свирепый зверь», и вовсе лишила её покоя. Эти твари появляются и исчезают когда им вздумается – что толку в одних лишь засовах одинокой женщине? Глядя на банкноту в сто лянь, которую протягивал Цзо Линцюань, она заволновалась. Ей было неловко просить его остаться и посторожить дом, поэтому, помедлив, она пробормотала: — Господин избавил округу от напасти, негоже отпускать вас, даже чаем не напоив. Гм… Может, зайдёте передохнуть? Переждёте, пока дождь утихнет. Цзо Линцюань по выражению её лица понял, что она просто боится оставаться одна. Немного подумав, он переступил порог: — Что ж, тогда не откажусь. Но время уже позднее, так что ступай отдыхать, сестрица Тан. Я посижу здесь, а когда ливень ослабнет, сам уйду и запру дверь. Раз в доме гость, Тан Цзинжоу не могла позволить себе уйти в задние покои, да и сон всё равно не шёл. Она поставила на стол кувшин с вином и подала гостю полотенце. Цзо Линцюань вытер капли воды и уселся у окна, прихлёбывая вино. Он не стал смущать хозяйку пристальными взглядами, устремив взор на далёкие огни над Императорским городом, обдумывая свои планы. Тан Цзинжоу пристроилась у очага, где грелось вино. Она то и дело оглядывалась, не зная, что сказать, и в то же время боялась, что Цзо Линцюань вот-вот уйдёт. Разговор не клеился, и в винокурне надолго воцарилось молчание. Внезапно из внутреннего дворика донеслось щебетание птиц и шум крыльев – кто-то метался в клетке. Чирик-чирик… Цзо Линцюань бросил взгляд в ту сторону, но из-за плотной занавески ничего не увидел. — Сестрица Тан держит птиц? — Поинтересовался он. Радуясь возможности прервать тишину, женщина тут же улыбнулась: — Да. Раньше, когда я сушила рис, одна глупая птичка повадилась прилетать и воровать зерно. Со временем она совсем привыкла и не захотела улетать. Вот я её и приютила, чтобы скуку развеять. Видно, проснулась, не нашла меня рядом и теперь зовёт. Цзо Линцюань кивнул: — Жить одной непросто, так что домашний питомец – добрый товарищ. — Да мне и одной неплохо, — возразила Тан Цзинжоу, хотя в её глазах, отражавших слабый свет очага, мелькнула грусть. — Соседи – люди славные, никто не докучает, живи себе в удовольствие. Если бы не эти звери, жизнь и вовсе была бы прекрасной. Она явно не хотела развивать эту тему и поспешила сменить её: — Слышала, послезавтра будут выбирать фума. А как это происходит? Неужели как при выборе «первой красавицы» – выставляют всех на помост, чтобы принцесса выбирала? Цзо Линцюань отпил вина и признал: — Почти так. Собирают толпу претендентов, те соревнуются между собой, и самый выдающийся становится мужем принцессы. — И в чём же состязаются? В игре на цине и пении песен? — В верховой езде, стрельбе из лука, поединках на мечах. — Но это же не экзамен на воинский титул чжуанъюаня! К чему принцессе мастер по стрельбе и скачкам? Вино, видимо, слегка ударило Цзо Линцюаню в голову, и он, не подумав, выпалил: — Так проверяют выносливость. Фума не положено занимать важные посты, его единственная обязанность – угождать принцессе. Как гласит поговорка: в поле бык скорее сдохнет, чем пашня… па… пашне что-то… станет… Тут до него дошло, что он зашёл слишком далеко в своих рассуждениях. Оборвав фразу, он быстро приложился к чаше, пытаясь скрыть неловкость. Тан Цзинжоу, державшая винокурню в шумном квартале Линьхэ, где народ собирался самый разный, прекрасно знала эту поговорку и понимала её смысл. «Надо же, сколько этот юноша знает…» Она слегка нахмурилась, глядя на него со странной смесью удивления и лукавства. Овернувшись к очагу, она принялась помешивать угли, притворно переспросив: — И что же это значит? — Э-э… Да ничего особенного. Просто фума должен быть крепкого здоровья, чтобы не отправиться на тот свет раньше срока и не оставить принцессу вдовой. Кое-как объяснившись, Цзо Линцюань решил больше не болтать лишнего и сосредоточенно уставился в дождливую мглу за окном. Тан Цзинжоу после этого случая тоже замолчала. Она замерла у огня, погружённая в свои думы. Ночь становилась всё глубже. В винокурне снова воцарилась тишина. Хозяйка поначалу просто сидела, облокотившись на стол у очага, но постепенно её голова начала клониться всё ниже, пока она совсем не уснула, уронив лицо на руки. Цзо Линцюань тоже не был небожителем, которому не нужен сон. Сидя у окна и размышляя о завтрашнем визите в долину Цихуан, он и сам не заметил, как его сморила дремота. Он прикрыл глаза, и голова его опустилась на столешницу. Ему показалось, что он лишь на миг сомкнул веки, как снаружи донёсся уличный шум. — Горячие баоцзы! — Уголь! Кому угля?!. — Эй! Долго ты ещё будешь? Цзо Линцюань резко очнулся и глянул в окно – восток уже начал светлеть. Обернувшись, он увидел, что Тан Цзинжоу всё ещё спит у очага. Видимо, во сне ей стало неудобно, и она сменила позу, повернувшись к нему спиной. Узкие плечи и округлые бёдра, которые в этом положении казались шире плеч, создавали картину, весьма располагающую к нескромным мыслям. — … «Благородный муж не позволяет себе лишнего даже втайне», – напомнил себе Цзо Линцюань и поспешно отвёл взгляд. Он не стал будить хозяйку. Прижав банкноту пустой чашей, он бесшумно поднялся, прикрыл окно и тихонько вышел, затворив за собой дверь. Шёл второй месяц года. Проливной дождь прекратился, и хотя солнце ещё не взошло, на улочке уже появились первые прохожие. Поправив одежду, Цзо Линцюань собрался было уходить. Но не успел он сделать и пары шагов, как заметил у лавки с баоцзы в конце улицы немолодую женщину с подносом в руках. Она стояла на пороге и, не мигая, сверлила его взглядом. Почувствовав на себе этот взор, Цзо Линцюань обернулся, и женщина тут же юркнула внутрь лавки. Он в недоумении приподнял бровь, но, привыкший к тому, что его незаурядная внешность часто привлекает внимание, не придал этому значения. Быстрым шагом он покинул квартал Линьхэ и направился в сторону долины Цихуан, что лежала в тридцати ли от Столицы.