Классовое неравенство подобно гравитации: даже если его отрицать, оно продолжает прижимать тебя к земле. И этот мир, где пропасть между сословиями была вполне осязаема, не являлся исключением.
Тот, кто родился с золотой ложкой во рту, никогда не поймёт ребёнка из трущоб, который целый год копит медяки, отказывая себе во всём, чтобы в свой день рождения переступить порог яркой, пахнущей жареным маслом закусочной и съесть один-единственный гамбургер. Для богача это фастфуд, для бедняка — вкус мечты.
В прошлой жизни Тацума тоже не хватал звёзд с неба. Его семья была, что называется, «средней руки», да и то с натяжкой. В университете он жил в одной комнате с парнем из очень обеспеченной семьи.
Однажды этот богатей пожаловался: «Старик, у меня деньги кончились, даже поесть не на что». Тацума, добрая душа, принял всё за чистую монету и уже собирался одолжить бедолаге триста юаней из своих скудных сбережений, чтобы тот не умер с голоду. Но, к счастью, уточнил детали.
Оказалось, что «не на что поесть» в понимании соседа означало, что на карте осталось всего три тысячи.
Бывало, этот сосед тащил Тацуму в «бюджетные» места. Например, в стейк-хаус с безлимитным мясом, который казался Тацуме верхом роскоши. Пока друг накладывал горы еды, Тацума давился куском мяса за восемьдесят монет, лихорадочно подсчитывая в уме, сколько дней ему теперь придётся сидеть на лапше быстрого приготовления. Вкус стейка терялся за горечью арифметики.
В итоге богатый друг просто молча оплачивал счёт, не давая Тацуме даже достать кошелёк. Лишь начав работать и сколотив кое-какой капитал, Тацума понял: иногда фраза «давай я тебя угощу» — это просто повод встретиться, способ купить немного твоего времени и внимания.
Конечно, бывали и просто халявщики. Но Тацума научился их различать.
Позже он и сам использовал этот приём. Приглашал коллег или стажёров на обед, чтобы обсудить карьеру, дать совет или ненавязчиво наставить на путь истинный. Платил всегда он. Если он просил кого-то заплатить за себя, это был тест: он проверял, насколько ценен для собеседника.
Поэтому, когда Нара Шикаку предложил угостить их, Тацума мгновенно считал подтекст. Шикаку хотел укрепить связь. Что касается Чозы... ну, Чоза просто хотел поесть.
Тацума намеренно позволил Минато ответить первым. Если бы Намиказе почувствовал неловкость или финансовое стеснение, Тацума тут же перехватил бы инициативу, спасая ситуацию. Но Минато, при всей своей гениальности, был ещё слишком чист для таких социальных шахмат. Тацума же не возражал быть его навигатором в мире людских отношений.
Когда они дошли до дома Минато, Тацума хлопнул друга по плечу:
— Не забивай себе голову. Просто считай, что с сегодняшнего дня мы, Шикаку и Чоза — официально друзья. Ты домой отдыхать или сразу на полигон?
Минато на мгновение задумался, глядя на свои окна:
— Сначала приготовлю ужин на завтра. Боюсь, если вернусь с тренировки слишком поздно и начну греметь кастрюлями, соседи будут недовольны.
— Ты неисправим, Минато. Всегда думаешь о других, — усмехнулся Тацума. — Ладно, я тоже заскочу домой, закину что-нибудь в топку. Встречаемся на Третьем полигоне? Кто последний — тот тухлое яйцо!
Сакамото-Ни-Одной-Халявы-Не-Упустит-Тацума мгновенно перевёл всё в шутку и навязал очередное соревнование. Минато, который никогда не отказывался от вызова, лишь решительно кивнул:
— Договорились. Без проблем.
На следующий день, вместо привычной утренней разминки, они отправились в магазин снаряжения, рекомендованный Академией. Список покупок для нового семестра был внушительным.
Вернувшись в школу с охапкой свертков, Тацума с подозрением уставился на флакон с мутной жидкостью. Это снадобье напоминало дешёвую мазь от ушибов из его прошлой жизни — и цветом, и резким, бьющим в нос запахом трав и спирта.
Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. Неужели обучение Технике Высвобождения будет проходить по методу «клин клином»?
В своих наивных мечтах Тацума представлял, что это будет какой-то эликсир, временно размягчающий кости и связки, позволяя безболезненно вывихнуть сустав. Но вонь из флакона не обещала ничего, кроме боли. Казалось, эта жижа создана, чтобы лечить травмы, а не предотвращать их.
Интуиция его не подвела. Обучение Технике Высвобождения оказалось изощрённой пыткой.
На первых занятиях их учитель, Сарутоби Хаппу, методично, с пугающим хладнокровием вывихивал детям суставы. Один за другим. Плечи, локти, запястья. Он заставлял их запомнить это тошнотворное чувство беспомощности, когда конечность висит плетью, а боль туманит рассудок.
Затем следовало вправление, после чего в дело шли вонючая мазь и лечебная Чакра, чтобы травма не стала привычной. Процесс был, мягко говоря, неприятным.
Однако, к удивлению Тацумы, боль оказалась терпимой. Возможно, дело было в возрасте: первогодкам было по шесть лет, а Тацуме и вовсе пять с половиной. Их кости были ещё гибкими, связки — эластичными, а руки Сарутоби Хаппу знали своё дело, не допуская серьёзных увечий. Будь они старше, хруст костей звучал бы куда громче, а искры из глаз сыпались бы ярче.
Благодаря мастерству учителя, мази и магии Чакры, спустя месяц класс уже привык к ощущению вывихнутых суставов. Страх перед внезапной потерей дееспособности исчез.
Следующий месяц превратился в театр ужасов: они должны были вывихивать суставы сами себе.
На первом уроке этого цикла Тацума колебался. Инстинкт самосохранения вопил, запрещая причинять себе вред. Но тут он увидел Минато. Тот, с лицом, лишённым всяких эмоций, по команде учителя резко дёрнул правой рукой левую. Раздался сухой щелчок, и плечо неестественно осело. Минато даже не моргнул.
Стиснув зубы, Тацума повторил движение.
Поскольку Сарутоби Хаппу «разминал» их целый месяц, тела детей уже знали, что делать. Через две недели большинство учеников могли по желанию «разобрать» себя, как конструктор.
Ещё месяц ушёл на то, чтобы научиться собирать себя обратно. Это было сложнее, но к концу срока Тацума и остальные освоили и эту науку.
Далее уровень сложности взлетел до небес. Их связывали. В тесном пространстве, скрученным в узел верёвками, нужно было вывихнуть сустав, освободиться и вправить его обратно. И всё это — в крайне неудобных позах: подвешенными за ноги, с руками за спиной или в ящике.
Параллельно их учили прятать в швах одежды тонкие лезвия и стальные нити — альтернативный способ избавиться от пут.
На это ушёл ещё месяц. К концу семестра класс едва-едва освоил базу. Многие, вытирая слёзы и пот, решили, что после экзамена забудут эту технику как страшный сон.
Последние две недели были посвящены верёвкам: узлы, способы связывания, психология жертвы.
На фоне этого ада уроки Техники Плаща-Невидимки казались отдыхом в санатории. Как и предполагал Тацума, это были уроки труда с элементами ИЗО. Они плели соломенные накидки — «мино», учились смешивать краски, чтобы сливаться со стенами, скалами и корой деревьев, и тренировали дыхание.
Именно на этих уроках вскрылась трагедия. Один из учеников оказался дальтоником. Он просто не мог подобрать нужный оттенок краски. Вердикт был суров: отчисление.
Тацума видел, как этот мальчик выходил из учительского кабинета. Туда зашёл живой, энергичный ребёнок, а вышла пустая оболочка. В его глазах погас свет, словно кто-то выдернул стержень, на котором держался его мир.
В другом классе это могло бы остаться незамеченным, но здесь... В классе, где учились дети элиты Конохи, дети глав кланов и высокопоставленных шиноби, провал был подобен смерти. Этих детей растили с одной мыслью: «Ты станешь великим ниндзя». И когда эта аксиома рушилась, рушилась и сама жизнь.
В отличие от беззаботного первого семестра, второй сорвал розовые очки. Тацума наконец-то ощутил ледяное дыхание реальности: путь шиноби жесток и не прощает слабости.
Но, несмотря на мрачные мысли, он закончил первый учебный год, став сильнее, хитрее и опытнее.
Обновлено: 23.01.2026