Флигель, в котором Муён жил в одиночестве, отделялся от главного дома небольшим садом. Услышав, что он живет в отдельном здании, Соволь подумала, не является ли этот флигель тюрьмой, в которой заперли Муёна. Однако на деле дом оказался прекрасен, словно сошел с картины. Стены были выкрашены в белый цвет, а остроконечная крыша была светло-серой. Он не слишком сочетался с величественным особняком, но это был очаровательный домик, какой можно увидеть разве что на иллюстрациях в сказках.
— Кто бы ни посмотрел, сразу ясно — это дом Муёна, — с сарказмом проговорила Соволь.
Сочетание этого дома, из которого вполне могла бы выбежать девочка в красной накидке с каштановыми волосами, и полубезумного мужчины казалось почти причудливым. Прятать лишившегося рассудка сына в так заботливо украшенном доме — в этом дурном вкусе Ёнсон чувствовалось лицемерное самооправдание.
Хитхэ, стоявший с подносом еды, не знал, как реагировать на колючий тон Соволь. Она казалась совсем другим человеком по сравнению с той девушкой, что обещала выйти замуж и просила побольше рассказать о Муёне.
— Вы, должно быть, устали с дороги и чувствуете себя неважно. Я сам позабочусь об обеде молодого господина. Директор тоже ничего не скажет.
— Все в порядке. Отдайте поднос мне. Если откроете дверь, я войду одна.
— Что? В этом нет необходимости. Вдруг что-нибудь случится?
— Это выглядит немного нелепо, но у нас тут своего рода смотрины. Я хочу остаться с ним наедине.
— Но всё же...
— Если вы так переживаете, подождите здесь, — решительно отрезала Соволь.
Она почти силой отобрала поднос у разволновавшегося Хитхэ. В итоге тому ничего не оставалось, кроме как подчиниться воле Соволь. Внутри флигеля было пугающе тихо. В отличие от внешнего облика здания, казалось, впитавшего в себя все солнечные лучи, интерьер, как и ожидала Соволь, навевал мысли о тюрьме.
«И что толку в красивой обертке? Такой интерьер явно не пойдет ребенку на пользу».
Соволь воспринимала Муёна как просто большого ребенка. Поэтому, в отличие от Хитхэ, она его не боялась. Вспоминая случай в лесу, она считала, что Муён, скорее всего, был довольно добрым мальчиком. Как ребенок, который стал проблемным лишь потому, что взрослые не знали, как с ним обращаться.
«Такие дети легко поддаются, если к ним проявить доброту».
Соволь была уверена в себе, считая, что успокоить и уговорить его будет проще простого. Миновав пустую гостиную, она остановилась перед дверью комнаты. На стук ответа не последовало.
— Я вхожу, — безапелляционно заявила Соволь и открыла дверь.
В просторной комнате сиротливо стояло лишь несколько предметов мебели. От этой мрачной картины Соволь передернуло. Если бы кого угодно заперли в таком пространстве в одиночестве, у него наверняка бы «посыпались винтики». Муён сидел на кровати посреди комнаты. Он не ждал Соволь, смирно сидя, а сжался в комок, накрывшись с головой одеялом.
— Я принесла еду.
Соволь поставила поднос на стол. Видимо, зная о его ранении, в качестве лечебного питания приготовили кашу с морским ушком. Аппетитные кусочки моллюска выглядели заманчиво. Поскольку из-за неприятного разговора с Ёнсон Соволь почти ничего не съела, она сама почувствовала голод.
— Почему это принесла ты? — глухо донеслось из-под одеяла.
— Твоя мама велела, — ответила Соволь. Она не была настолько великодушна, чтобы безропотно терпеть фамильярность от парня, который был младше её на три года и чей уровень развития был еще ниже.
— Моя мама умерла.
Услышь это Ёнсон, она наверняка бы разрыдалась или впала в истерику. Говорили, что он не узнает родителей, но, похоже, он и вовсе принимал за мать кого-то другого.
— Ты новая горничная?
— Если бы горничная вела себя с тобой так, её бы тут же уволили. Разве ты не слышал? Твой Дворецкий назвал меня барышней.
Муён затих. Соволь тоже молчала. Никто не хотел уступать в этой безмолвной битве нервов.
— Если собираешься и дальше так сидеть, я ухожу. Ешь давай.
Соволь отступила на шаг. Каша с морским ушком выглядела слишком соблазнительно, чтобы просто сидеть и смотреть на неё. Она подумала, что в первый же день не стоит обыскивать кухню в доме будущих родственников, поэтому лучше выйти и купить что-нибудь перекусить. И в тот момент, когда она уже собралась уйти без тени сомнения...
Муён, словно пружина, выскочил из-под одеяла и схватил Соволь за плечо. По привычке она тут же перехватила его запястье и выкрутила так сильно, будто собиралась сломать.
— Больно...
— Не прикасайся ко мне без предупреждения. Я долго занималась самообороной, поэтому реагирую автоматически, — вежливо предупредила Соволь, отпуская его руку.
На бледном запястье Муёна остался красный след. Он пошатывался, потирая руку. Его левая стопа была забинтована. Соволь за воротник потянула его к столу и усадила на стул.
— Так ты и умереть можешь... — Его невнятный голос звучал зловеще. — В наших краях у многих есть оружие. У меня нет, но... Что, если ты ударишь такого человека, и он в тебя выстрелит? В лесу ведь тоже так было.
Он был прав. Всё обошлось, но на самом деле Соволь была в опасности. Те охотники, с которыми она повздорила, слыли настоящими отморозками даже в своей компании.
Гора Вольсан была знаменита как охотничье угодье наравне с Курортным городком у горячих источников. В обширных лесах, окружавших деревню от подножия горы, было особенно много косуль. В каждый сезон охоты Гора Вольсан наполнялась охотниками, съезжавшимися со всех концов страны. Вместе с туристами, приехавшими на горячие источники, здесь всегда хватало подозрительных незнакомцев.
— Ты за меня беспокоишься? — спросила Соволь, и у Муёна покраснели уши.
Он опустил голову, избегая её настойчивого взгляда, и принялся водить пальцем по столу.
— Если мне будет грозить опасность, ты можешь снова бросить камень, как в тот раз.
— Н-не могу.
— Почему? Тебе нужно потренироваться в меткости, но в целом вышло неплохо.
— Правда? — Муён поднял голову, и его лицо просветлело.
Их глаза встретились. Соволь пристально смотрела в его черные зрачки.
«Говорят, глаза — это зеркало души. Что же он прячет в своих?»
Зная, что он лишь средство для достижения её целей, Соволь не могла ничего поделать с тем, что её сердце тянулось к нему. Это не было влечением, необходимым для влюбленных. Это была неизбежная жалость к безумному одинокому ребенку. Честно говоря, внешность Муёна только усиливала эти драматические чувства — эстетическая печаль при виде чего-то прекрасного, но несовершенного. Словно жалость, которую испытываешь, видя великолепного дикого зверя, раненого и поверженного.
— Вечно эта каша с морским ушком, — сказал Муён, отведя взгляд от её лица и ковыряя ложкой в тарелке. — Я не ем морское ушко.
Он капризничал так, будто вот-вот расплачется. Соволь мысленно упрекнула Хитхэ, который велел спрашивать у него что угодно, но сам предложил кашу, даже не зная, что парень её не любит.
— Не хочешь — не ешь. Я принесу что-нибудь другое.
— Ладно, съем.
— Не обязательно. Серьезно.
— Правда? Ты не сердишься?
— Нет. С чего бы мне сердиться?
— Но дядя Хитхэ ругается, когда я капризничаю, говорит, что я не вырасту...
— У этого дяди совсем нет совести. Ты же гораздо выше него.
Муён был прекрасно развит физически. Высокий, широкоплечий, и хоть и худощавый, но вовсе не хилый. Другими словами, мир не рухнет, если он немного покапризничает в еде. Несмотря на задержку в психическом развитии, внешне он был вполне взрослым мужчиной. Если, конечно, не считать его юного лица, на котором еще сохранились мальчишеские черты.
Соволь не могла не признать, что в свои двадцать два года Чха Муён обладал великолепной «оболочкой», как и говорила его мать.
«Глядя только на лицо, можно подумать, что в этом браке больше теряет он, а не я».
Соволь тоже часто называли красавицей, но из-за того, что она редко улыбалась, чаще говорили, что у неё стервозный вид. Конечно, в лицо ей это никто не заявлял. Все лишь шушукались за спиной: «Эта внебрачная младшая дочь Группы Хесон, выглядит как лисица, а ведет себя как ледяной демон».
Муён же, даже когда не выражал никаких эмоций, не казался холодным. Напротив, в его облике было что-то печальное и меланхоличное.
«Стоит радоваться, что он не женщина».
Если бы Муён был женщиной, Соволь даже страшно было представить последствия. Красавица с психическим расстройством наверняка стала бы мишенью для всевозможных извращенцев.
Когда Соволь потянулась, чтобы убрать поднос, Муён машинально схватил её за руку и тут же вздрогнул, ожидая удара. Однако на этот раз Соволь не применила самооборону, а Муён, хоть и был напуган, всё еще держал её за руку.
— Скажи мне, кто ты. Ты ведь сказала, что не горничная.
Его белая ладонь, накрывшая руку Соволь, была крупной и теплой. Из-за его честного взгляда и естественного голоса у Соволь едва не затрепетало сердце. Она решила не ходить вокруг да около.
— Я твоя невеста.
— Невеста? — глупо переспросил Муён.
— Ты не знаешь этого слова? Это значит, что мы поженимся.
— Почему?
— Потому что твоя мама и мой дедушка так велели, — сказала Соволь, высвобождая руку.
Хотя она уже всё для себя решила, она не могла скрыть сквозившую в её голосе горечь. Стать разведенной — перспектива не из приятных. К тому же, если Соволь использует этот развод, чтобы отомстить Председателю Чону, Муён, оказавшийся между двух огней, будет использован вдвойне.
Чувство вины перед Муёном, ненависть к дедушке, создавшему эту ситуацию, и собственное бессилие из-за отсутствия выбора — всё это терзало Соволь.
— Я принесу поесть.
Не в силах смотреть на выражение его лица, Соволь, опустив голову, вышла из комнаты. Хитхэ, который, как она думала, будет ждать снаружи, и след простыл. Соволь была в недоумении.
«Вел себя так, будто переживает больше всех на свете...»
На мгновение она почувствовала обиду на Хитхэ, но тут же отогнала это чувство. Даже если он кажется неплохим человеком, полагаться на него нельзя. Она находится в совершенно незнакомом месте, среди людей, которые втайне сговорились устроить её брак. Предельная бдительность была необходима.
«Возможно, здесь есть шпионы дедушки».
Может быть, горничная, которая готовит еду для Муёна, — одна из них. Соволь прищурилась. Горничная, встретившись с её холодным взглядом, в ужасе отпрянула.
Соволь снова пришла во флигель с подносом. Дверь не была заперта. Когда она вошла в комнату, Муён стоял в той же позе, в которой она его оставила. Похоже, новость о свадьбе не на шутку его ошарашила — видимо, несмотря на задержку в развитии, он понимал значение этих слов.
— Так и стоял всё это время? Садись и ешь.
Соволь поставила поднос с едой на стол и села на стул. Муён посмотрел на поднос, а затем в упор уставился на Соволь. В его глазах мелькнула тень страдания и тут же исчезла.
— Не буду.
— Почему? Опять не те продукты...
Звон разбитой посуды оборвал её на полуслове. Поднос вместе с тарелками и чашкой валялся на полу, разлетевшись на мелкие осколки.
— Что ты творишь?!
— Это та тетка тебя прислала? — Голос Муёна стал низким. Его ровный, лишенный эмоций тон пугал больше, чем если бы он кричал. Он казался не человеком, а кем-то иным. В его глазах не было света. — Моя мама умерла. Как она может велеть мне жениться?
Муён, склонив голову набок, шагнул прямо по разбитым стеклам. Бинты на его левой стопе уже окрасились в алый цвет.
— Прекрати! У тебя кровь идет! — дрожащим голосом закричала Соволь.
Это тихое, лишенное воплей безумие было самим воплощением ужаса. Членовредительство Муёна не входило в её планы. Думать, что можно завоевать его расположение, просто похвалив или поиграв с ним, как с ребенком, было верхом высокомерия.
— Послушай, не наступай на стекло, иди сюда. Давай сядем и спокойно поговорим. Хорошо? Тебе ведь не нравится, когда больно.
В тишине раздался хруст стекла. Острые осколки впивались в кожу. Муён поморщился.
— Вот видишь, больно? Конечно, больно. Раны, которые ты получил, спасая меня, еще не зажили. Ведь так?
Соволь протянула ему руку. Её пальцы дрожали, а сердце бешено колотилось.
— Иди ко мне.
— Почему ты слушаешь ту тетку? Она плохая, — прохныкал Муён.
В глубине его черных глаз, словно вспышка, промелькнула бездонная печаль.
«Так вот почему на меня переложили разговор о свадьбе. Он не просто её не любит, он её до смерти боится».
При одном упоминании о Ёнсон Муёна била крупная дрожь. Хрупкий вид этого безумного мужчины пугал Соволь и одновременно вызывал в ней щемящую нежность. К страху в её груди теперь примешивалась горечь.
— Я не слушаю её.
— Ты же сама сказала, что она велела.
— Если быть точнее, это велел мой дедушка. Он такой же злой человек, как и та тетка.
Соволь где-то слышала, что, чтобы подружиться с ребенком, нужно показать, что вы на одной стороне.
— Я такая же, как ты.
Она сказала это, чтобы успокоить Муёна, но внезапно подавляемые эмоции вырвались наружу. В горле встал горячий ком.
— Мне тоже страшно, как и тебе.
Она не была подкидышем, она была родной внучкой, но Председатель Чон презирал её на протяжении двадцати пяти лет и ни разу не назвал ласково по имени. И когда она подумала, что он впервые доверил ей личное поручение, оказалось, что он просто насильно выдает её замуж. Пустая надежда на то, что её наконец признают, была жестоко растоптана.
— Страшно, обидно... — Каждое слово, которое она буквально выдавливала из себя, было пропитано болью. — И так тошно.
Соволь внезапно разрыдалась и опустилась на пол. Она плакала не от того, что её не любили, а от несправедливости и обиды.
— Разве родиться — это грех? Что моя мама сделала не так, что он готов нас со свету сжить? Она не изменяла, просто не понравилась дедушке. Он так упивался своей властью, что пытался контролировать жизнь собственного сына, а когда не вышло, решил отыграться на мне! Думает, я не понимаю!
Видя, как Соволь изливает свою горечь, Муён перестал дрожать. Шмыгая носом, он осторожно подошел к ней. Уколы стекла в подошвах беспокоили его меньше, чем эту маленькая плачущую девушка.
— Твой дедушка плохой. Не плачь.
Муён неумело погладил её по спине. Как известно, когда кто-то начинает утешать, плакать хочется еще сильнее. Соволь закрыла лицо руками и зарыдала в голос.
Муён растерялся: он просил её не плакать, а она разрыдалась еще пуще. Он смахнул выступивший на лбу пот и, запинаясь, проговорил, неуклюже поглаживая её по голове:
— Н-не плачь, малыш, не плачь... э-э... а! Наш м-малыш — самый м-милый ребенок в м-мире. Правда же?
Это было сладкое заклинание, которое Муён слышал всякий раз, когда засыпал в слезах. Он так сильно нахмурился, пытаясь выудить из памяти окончание фразы, что даже не заметил, как Соволь перестала плакать. Она молча прислушивалась к его дыханию. Наконец Муён вспомнил всю фразу целиком:
— Наш малыш — самая красивая и счастливая луна в мире.
Снаружи уже взошел тонкий серп молодого месяца. На Гору Вольсан опускалась еще одна странная ночь.
---------------------------= Послесловие автора ---------------------------=
*Обновление (19.06)
Обновлено: 20.02.2026