В толпе послышался недоуменный голос:
— Эй, Ван Чуань, ты же вроде покалечился? Это что за цирк ты тут устроил?
— И правда, чего стряслось-то? С чего вдруг такие причитания о горькой доле?
Деревенские, сбившись в плотное кольцо, наперебой галдели, переводя взгляды с Ван Чуаня на съежившегося рядом Ван Хэ.
Ван Юфу с почерневшим от злости лицом растолкал зевак, угрожающе размахивая длинным мундштуком своей трубки:
— А ну, кыш отсюда! Расходитесь! У второго сына опять припадки, белены объелся, несет невесть что. Нечего тут глазеть, цирка не будет!
— Нет уж, стойте! — Ван Чуань взревел так, что перекрыл шум толпы. — Сегодня я хочу, чтобы каждый из вас стал судьей! Пусть люди рассудят, кто прав, а кто виноват!
Убедившись, что внимание толпы снова приковано к нему, он мгновенно вошел в роль. Глаза его налились кровью, а голос задрожал, срываясь на рыдания:
— Три дня назад старшему брату захотелось мяса. И что вы думаете? Отец с матерью выгнали меня на гору, заявив: «Без дичи не возвращайся, лучше сдохни там!» Я сорвался со скалы…
Он сделал паузу, позволяя словам осесть в головах слушателей.
— Чудом выжил, головой сильно приложился, но выбрался с того света. И вот, лежу я пластом три дня, а они мне даже глотка воды не подали!
Толпа зашумела, взгляды, полные сочувствия, обратились к парню. Репутация Ван Чуаня в деревне была безупречной — все знали его как безотказного трудягу. И несправедливость, царившая в доме Ванов, тоже ни для кого не была секретом. Почему старший и третий сыновья уже женаты, а второй все еще бобылем ходит? Да потому что старик Ван и его жена выжимали из второго сына все соки. Будь на его месте кто другой, давно бы руки на себя наложил.
Тетка Лю топнула ногой:
— Ван Юфу, да у тебя сердце каменное! Сейчас такое время, что и опытный охотник с пустыми руками приходит, а вы парня на убой послали? О чем вы только думали?
Дядька Чжао поддержал:
— Ван Чуань — парень золотой, работник от бога. Угораздило же его родиться в такой семье… Считай, проклятье на восемь жизней вперед.
— А помните, в прошлом году? Чтобы собрать деньги на обучение старшего, Ван Чуань зимой в ледяную реку за рыбой полез! Чуть не околел тогда. И это ваша благодарность?
Лицо Ван Юфу налилось багровой краской. Он заорал, брызгая слюной:
— Никто его не гнал! Ни на гору, ни в реку! Он сам, все сам! Добровольно!
Ткнув пальцем в сына, он затрясся от ярости:
— Ах ты, неблагодарный ублюдок! Мы тебя вырастили, выкормили, а ты смеешь позорить родителей перед чужими людьми?!
В этот момент в круг влетела госпожа Чжан — растрепанная, с опухшей щекой. Она завизжала, кивая, как китайский болванчик:
— Верно! Истинно так! Мы его не заставляли, этот скот сам пошел! Не слушайте его бредни!
*«Вот же твари»,* — мысленно выругался Ван Чуань, глядя, как «любящие» родители открещиваются от него.
— Значит, я вру? — его голос стал ледяным. — А ну-ка, люди добрые, гляньте вот на это!
Он поднял руку, демонстрируя всем содержимое железного котелка.
Толпа ахнула.
— Матерь божья, это же Глина Гуаньинь!
— От нее же кишки заворачивает! Раздует — и поминай как звали!
— Почему она в котле? Неужто…
Подозрительные взгляды десятков глаз скрестились на стариках Ванах.
*Дзынь!*
Ван Чуань с силой швырнул котел оземь. Госпожа Чжан дернулась, будто ударили ее саму — посуду жалко.
— Вы всё правильно поняли, — Ван Чуань обвел толпу тяжелым взглядом. — Эта глина — первая «еда», которую моя родная мать приготовила мне, когда я очнулся после травмы.
Госпожа Чжан плюхнулась задом в пыль, пытаясь оправдаться:
— Так зерна в доме нет…
— Нет зерна?! — Ван Чуань рывком схватил за руку третьего брата, Ван Хэ, и поднял ее вверх. В руке того была зажата недоеденная лепешка. — А у третьего брата в руке что? Мираж? Или кукурузная лепешка? Выходит, младшенький жрет хлеб, а я должен жрать землю?
Он отпустил руку брата и шагнул вперед:
— Раньше вы не давали мне жениться — я терпел. Но теперь вы решили меня просто уморить. Я молчал долго, но умирать молча не собираюсь!
По толпе пробежал холодок.
— Кто бы мог подумать… Старуха Чжан с виду божий одуванчик, а на деле — змея подколодная.
— Как можно так измываться над собственной плотью и кровью? Это ж не по-людски!
— И они еще называют себя «образованной семьей»? Тьфу! Все их книги псу под хвост пошли.
Стыд жег Ван Юфу каленым железом. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Госпожа Чжан, почуяв неладное, прибегла к последнему аргументу — истерике:
— О небо! О боги! Родной сын в могилу сводит! Заберите его, окаянного!
Вдруг шум стих. Толпа расступилась, образуя коридор.
Староста деревни Циншань, с лицом мрачнее тучи, вошел в круг. Он посмотрел на вопящую женщину с нескрываемым презрением:
— Чжан, мне плевать, как сильно ты ненавидишь Ван Чуаня. Но пока в доме есть хоть горсть зерна, кормить его землей я не позволю.
Он перевел ледяной взгляд на Ван Юфу:
— А если это повторится, я лично доложу обо всем Господину Регистратору, отвечающему за моральный облик и допуск к экзаменам. И если это разрушит будущее твоего старшего сына… что ж, пеняй на себя.
Эта фраза ударила по семье Ван сильнее любой пощечины. Жена старшего сына, госпожа Ма, мгновенно заткнулась. Ван Юфу побледнел.
По законам Великой Юй, *Экзамен Туншэн* проводился ежегодно в середине четвертого месяца. Сейчас начало третьего. Остался месяц. Старший сын, Ван Цзян, должен был сдавать экзамен.
Если староста доложит о «моральном разложении» семьи, о том, что они морят голодом родного брата кандидата, Ван Цзяна вычеркнут из списков еще до того, как он возьмет в руки кисть. Десятилетия надежд и вложений пойдут прахом!
— Староста, брат… — голос Ван Юфу дрожал. — Это недоразумение…
— Недоразумение? — Ван Чуань выпрямился, на губах играла злая усмешка. — А помнишь, отец, прошлый декабрь? Я вернулся с реки, промерзший до костей, попросил кусок хлеба. А ты сказал, что я рожден быть рабочим скотом и достоин жрать только отруби. Ли Эргоу и тетка Ню стояли рядом, они слышали!
Ли Эргоу, местный бугай, шагнул вперед, выпучив глаза:
— Точно! Было такое! Я еще сказал старику: «Побойся бога», а он меня послал!
Тетка Ню тут же подхватила, тыча пальцем в лицо Чжан:
— И ты, старая карга! Я своими глазами видела, как ты подменила пайку Ван Чуаня на шелуху, а рис припрятала для старшего и младшего на кашу!
Лицо госпожи Чжан стало белее той самой глины. Она вжалась в землю.
Ван Юфу, понимая, что загнан в угол, взмолился, глядя на старосту:
— Староста, прошу… Подумайте о Ван Цзяне, он же десять лет над книгами горбился…
Староста помолчал, взвешивая ситуацию, а потом кивнул в сторону героя:
— Ван Чуань, что скажешь?
Ван Чуань тут же схватился за грудь, закашлялся и картинно пошатнулся. Ли Эргоу успел подставить плечо.
— Кхе-кхе… Дядя староста, сами видите, — прохрипел он слабым голосом. — Здоровье ни к черту. Нужно восстанавливаться. Думаю… мне нужна белая рисовая каша, два вареных яйца и миска мясного супа. Ежедневно. Ах да, и лекаря бы позвать, пусть травы пропишет.
— Мечтай! — взвизгнула Чжан, подпрыгнув на месте. — Дармоед! Откуда у нас…
*Хрясь!*
Звонкая пощечина оборвала ее вопль.
Ван Юфу, тяжело дыша, опустил руку.
— Заткнись! Мало нам позора?
Он повернулся к старосте, выдавливая улыбку, похожую на гримасу боли:
— Брат староста, не слушай бабу. Мы все сделаем. Требования второго… мы выполним!
Ван Чуань расплылся в сияющей улыбке:
— Спасибо, папа, мама! Вы такие добрые. Я обязательно вам отплачу.
*«О да, я вам так отплачу, что вы кровью харкать будете»,* — добавил он про себя.
Обновлено: 03.02.2026