Глава 11 — 011

Глава 11   — Вы мне? С чего это главный герой с таким усердием старается понравиться злодейке? Он что, видел, как я спасла Канну, и теперь испытывает благодарность? — Да. Осмелюсь… вам, я. Главный герой опустил взгляд. Неужели он смущается? Нет, только не это. Неужели сейчас начнётся ветка «да я всего лишь злодейка, мечтающая жить спокойно, зачем вы так со мной?!»? Мы же вроде решили спорить за главную героиню как соперники. Точнее, это я в одиночку так решила… Если подумать, обидно, да? Сам на меня пялился как на привидение, а теперь… Голос у него обычно такой, будто даже если вонзить нож, не дрогнет, а тут чуть-чуть задрожал. Похоже, флажок и правда поставился. Если вспомнить мою карьеру в ромфэнтези, сомнений нет. Всё, провал! Выкабенилась тут, пытаясь сбежать с рельс злодейки, а, похоже, главный герой в меня влюбился. Я что, дура? — Вот же беда. Не знать своего места. Точно. Надо было знать своё место. Слишком легко отнеслась к переселению в злодейку. Но мы же виделись всего один раз. Не он ли просто мордолюб? Если честно, большинство персонажей в ромфэнтези на это падки. Короче, провал. Думала, украла только очки симпатии у героини, а выходит, заодно и внимание главного героя. Ну да, это ромфэнтези, понимаю. Но почему мой план побега злодейки, над которым я двое суток не спала, превратился в мусор, вот это беда. Зачем я вообще напрягалась с планом. Самый быстрый и надёжный способ — стать главной героиней, верно. Только вот встречаться с главным героем у меня никакого желания нет. Он бумажная кукла, а я человек. — Ты меня не интересуешь. Ай. В попытке поскорее отцепить его выпалила: «Ты меня не интересуешь». Я и правда дура! На этом этапе, похоже, моё подсознание само хочет снять ромфэнтези. Раз флаг воткнулся, стоит мне отпихиваться, иначе он, наоборот, прилипнет. — Да. Я и предполагал, что у миледи нет интереса к людям. Он ответил тоном «само собой разумеется». Что это за реакция? Разве не должен был возмутиться: «Осмелилась не интересоваться мной?» И почему «к людям», как-то странно звучит. Но страннее всего, что, услышав «не интересуешь», он не проявил ни капли сожаления. Разве я не нравлюсь ему? Я неправильно поняла? Но если так легко отпустила бы митуацию, в комментариях же съели бы: «Ты что, слепая?» — Меня лишь занимает ваша сущность. Вот! Я так и знала! Не недооценивайте опыт человека, когда-то хоронившегося в ромфэнтези! Шепчет такие приторные слова, будто вместо крови у него сахарный сироп, а ни мускулом не ведёт. Слушаешь, и холодок по спине — у меня так, по крайней мере. Хотя, ладно, в теле Эванджелин течёт кровь народа ромфэнтези, так что от такой сладости я буквально мурашками не покрылась. Ромфэнтези пугает. Пока я внутренне тряслась, он, будто делая мне одолжение, перевёл разговор и принялся пояснять рисунок. Я снова взглянула на мотылька, и нервы отпустило. — Этот круг. Пока не убрали труп, казалось, будто нимб, но это скорее знак, узор. Он указал на ,кривую линию, похожую на усики мотылька, и вынул ещё один лист. Круг-то оборван, почему это круг? А потом я взглянула на новый лист, и меня едва не хватил удар. «Чёрт, что это! Это же мой призывной круг, который Донау украл!» Я думала, он сгорел вместе с домом! Слёзы на ресницах выступили от воссоединения! Но приглядевшись, заметила странность. Нет приписей внизу, бумага будто новая… — Это тот самый узор. Я срисовал его и сжёг рисунок на полу. А, так это он тоже сам рисовал. Постой. И это ты рисовал? Почему же там у тебя получился мотылёк, а тут почти копия? Ты что, технарь? Вдох-выдох. Неважно сейчас, как он рисует. Значит, это не моя бумага. Донау начертил на полу, а он перерисовал. Оригинал сгорел. Выходит, призывное заклинание я так и не смогу прочитать. Я уже почти отпустила, думала, улетело вникуда, а тут вернулась лишь картинка, и стало как-то пусто. Прощай, король духов… — В картине, что, по слухам, художник написал с трупа Донау, этот узор тоже отчётливо виден? — За исключением закрытых телом мест — один в один. Ну вот, раздаёт чужие чит-коды! Я даже на незнакомого художника разозлилась  и тут же остыла. Раз часть закрыта, да и без призывного заклинания всё равно духа не призовёшь. Похоже, на этом его послание кончилось. Теперь он просто ждал, что скажу я, глядя на мои губы. Я посмотрела на его неприлично красивое лицо и на круг, подумала и решила сказать прямо. И нет, не потому, что меня взяли красотой. — Я пошла к Донау не из-за похищения Канны. Он сбежал с моим рисунком. — Вот этим? — Да. — Миледи. Хена тревожно позвала меня. Не волнуйся! Я всё красиво подам. И лист вернуть надо. Да и смысла ссориться с ним нет. Раз предлагает быть на моей стороне, рискну и объясню. Судя по всему, он в меня влюбился, так что подставлять меня не станет. Вот так даже доверия больше. — Прошу, объясните, что это за узор. — Это призывной круг. — Для призыва чего? — Не знаю… Честно сказать про духов нельзя, надо завернуть… Как бы назвать не огненного духа? Во что тут верят… Бог солнца Рахэль? Да это уже почти священная империя. Ладно, пусть будет так. — Похоже, для призыва ангела. Он внимательно посмотрел на меня и медленно кивнул. Правда веришь? В благословение божье для Донау — не веришь, а в призыв ангела — веришь? Или просто веришь всему, что скажет та, в кого влюблён? Планка у мужчин в этом ромфэнтези вообще адекватная?   * * *   Она была непомерно белой. Закрой глаза и поверишь, что перед тобой статуя. В том, что Эванджелин Рохансон казалась чем-то нездешним, оторванным от мира людей, немалая заслуга принадлежала этой мертвенно-бледной палитре. Цепочка движений: как она поднимает чашку со стола, делает глоток чая — выглядела вроде естественной, но почему-то казалась разыгранной сценой. — …Я хотел бы помочь вам. Это прозвучало, и слова Габриэля оборвались. Эванджелин Рохансон, скучающе смакуя аромат чая, опустила чашку. Словно выражая настроение, поставила без деликатности: блюдце и фарфор лязгнули. Поверхность чая качнулась, чуть не перелившись, и вновь улеглась. Как только рябь на чае сгладилась, в комнате воцарилась тишина. Будто всё вокруг прислушивалось к Эванджелин Рохансон и убавило звук. Птицы прекратили полёт и камнем рухнули, лепестки, не желая шелестеть на ветру, вновь сомкнулись в бутоны. Великая оркестровая партитура умолкла, и миру остался лишь стук сердца. — Вы мне? — Эванджелин переспросила Габриэля, словно смотрела на величайшую глупость на свете. Стоило ей раскрыть рот, как звуки, словно сдерживаемые, хлынули разом. Секундная стрелка снова пошла; цоканье часов и биение сердца разошлись в такт. Секунда явно тянулась дольше обычного. Габриэль догадался: дело не в часах, слишком быстро колотится его сердце. — Да. Осмелюсь… вам, я. И слова давались через силу; после каждой фразы перехватывало дыхание. — Вот же беда. Не знать своего места. Вздохнула Эванджелин Рохансон. Освещение в зале не могло дрогнуть, и всё же свет переменил направление, и тень Эванджелин пала на Габриэля. — Ты меня не интересуешь. В спокойных глазах вспыхнул гнев, алые уголки губ перекосились, выплёвывая презрение. Стоило слететь показной вежливости, и презрение к людям проявилось открытым тоном. Габриэль согласился про себя. Разве человек интересуется муравьями, ползущими толпой в саду? Что ж, раз ради забавы их не раздавила — это даже милосердие, за которое стоило благодарить. А если и раздавила бы, не заметила бы, стало быть, и не согрешила. Эванджелин злилась лишь затем, что никчёмный муравей забрался в дом. — Меня лишь занимает ваша сущность. И всё же то, что он вызвал в Эванджелин Рохансон эмоцию — пусть и отрицательную, — обнадёжило. Будто увидел, как на иссохшем древе распускается невозможный цветок. Когда Эванджелин разгневалась, стол задрожал, как резонируя. Чайная чашка подскочила. Казалось, сейчас всё рухнет, но дрожь стихла. Будто и не было хищной угрозы, она вновь пригубила чай. И всё же взгляд её не сходил с Габриэля. К счастью, маску Эванджелин Рохансон она пока не снимет. Похоже, успокоилась — рядом горничная, едва не падавшая в обморок, с облегчением выдохнула. Габриэль продолжил объяснение.   * * *   Габриэль смотрел на дом Рохансонов. Для полудня удивительно мрачное поместье. Слуги там наверняка не счесть, а людей почти не слышно, тишина. Лишь в одном углу сада буйно цвела вишня, и цвет был на редкость красным. Габриэль спокойно всматривался в качающиеся на ветвях плакучей вишни лоскутья ткани и бледные ступни. — Вы поздновато, командир? Рафаэлла, дожидавшаяся Габриэля в поставленной у ворот карете, поприветствовала его. Увидев, куда он смотрел, добавила: — Дерево какое огромное. Вишни вообще вырастают до таких размеров? И правда, будто на чудо-удобрениях, особенно мощных. Когда Габриэль снова взглянул, кукла, висевшая на дереве, исчезла. Может, то была лишь иллюзия от тянущихся лепестков?