Фань Нин шёл по кампусу быстрым шагом, стараясь игнорировать назойливый шёпот, звучащий где-то на границе сознания. Шейла не отставала, следуя за ним по пятам.
Через несколько минут, у изящной белой арки, ведущей к зданию консерватории, они столкнулись с молодым человеком, выходящим навстречу. Он был одет в безупречный чёрный костюм и прижимал к груди папку с нотами.
— Здравствуй, кузина Шейла. О, и директор Фань Нин тоже здесь.
Фань Нин мгновенно уловил в его улыбке нотки скрытого сарказма.
«Отец пропал три года назад, музей давно закрыт и разорён. Называть меня "директором" сейчас — это изощрённая издёвка, а не вежливость».
— Здравствуй, староста Сесил, — сухо ответил Фань Нин. — Я как раз хотел найти тебя, чтобы отпроситься с сегодняшнего собрания курса. Профессор Антон Кёрнер скончался, и нам нужно заняться организацией похорон.
Фань Нин предпочёл бы проигнорировать подколку, но обстоятельства вынуждали его соблюдать формальности.
Университет Святой Лении, будучи оплотом аристократического образования, придавал огромное значение воспитанию «истинных джентльменов». Дисциплина, этикет и манеры здесь возводились в культ. При этом студентам предоставлялась широкая автономия: старшекурсники управляли младшими, а «элита» — «обычными смертными».
Лам Сесил был представителем элиты: талантливый композитор-четверокурсник, староста курса и негласный лидер.
Фань Нин, разумеется, относился к категории «управляемых».
В этом мире, где искусство ценило «вдохновение превыше теории», статус музыковедов был шатким. Большинство студентов этой специальности происходили из среднего класса. У них не было ни виртуозной техники исполнения, ни средств на организацию роскошных концертов, которые могли позволить себе аристократы.
Они не могли ни сыграть шедевр, ни написать его.
Услышав просьбу об отгуле, Сесил мгновенно стёр улыбку с лица, напустив на себя скорбный вид.
— Я знаю о случившемся. Шейла — моя кузина, и поверь, я скорблю о профессоре Кёрнере не меньше твоего. Но сегодняшнее собрание посвящено отборочному конкурсу для выпускного концерта. По правилам, я не должен давать тебе отгул в такой важный день...
«...Чего?»
Фань Нин на секунду усомнился в своём слухе.
«Человек умер. Какое мне дело до выпускного концерта?»
Видя замешательство Фань Нина, Сесил сменил тон на покровительственно-заботливый:
— Давай поступим так. Напиши официальное прошение, а я передам его декану на рассмотрение... В конце концов, хотя вы, ребята, вряд ли сможете представить что-то достойное, этот конкурс — отличная возможность поучиться у других. Но решать, конечно, тебе.
«Так сложно?» — удивился Фань Нин. Память прежнего владельца тела подсказывала, что староста обладал полномочиями решать такие вопросы на месте. Обычно хватало устного уведомления.
Декан? Да ему нет дела до такой мелочи, как пропуск собрания одним студентом. Даже замдекана вряд ли стал бы в это вникать.
Сесил перевёл взгляд на Шейлу, и его голос стал масляным:
— Кузина, если тебе что-то нужно, только скажи. Мы поможем. После похорон переезжай к нам на какое-то время, тётушка давно тебя не видела... Кстати, ты ведь любишь скрипку? Я как раз заканчиваю симфонию для выпускного концерта. Приходи на репетиции, смена обстановки пойдёт тебе на пользу...
— Университет уже выделил людей для организации похорон. Спасибо за предложение, — вежливо, но холодно ответила Шейла.
Фань Нин, слушавший их диалог, внезапно замер. В его голове щёлкнул переключатель.
Музыка этого мира находилась на стадии зрелого романтизма — примерно как в Европе XIX века, во времена Шопена, Листа и Чайковского.
Но здесь не было ни Шопена, ни Листа, ни Чайковского! Величайших шедевров его родного мира здесь просто не существовало.
Если он сейчас пойдёт на этот конкурс и «позаимствует» пару гениальных произведений... Это не только позволит ему раздавить местных «талантов» своим превосходством, но и... разве это не идеальный способ выполнить условие из того странного сообщения?
«Воссоздай музыку из своей памяти перед слушателями».
Уголки губ Фань Нина дрогнули в едва заметной усмешке.
— Староста, я всё понял насчёт конкурса. Не буду утруждать тебя бюрократией. Я приду на собрание вовремя. Спасибо, что напомнил.
— Карл Фань Нин, ценю твоё понимание, — Сесил, раздосадованный холодностью Шейлы, немного расслабился, увидев, что Фань Нин «сдался».
Но следующая фраза Фань Нина заставила его застыть.
— Кстати, староста. Если бы хоть кто-то из вашей семьи соизволил прийти на похороны, я бы, так и быть, поблагодарил тебя от имени Шейлы.
Семья профессора Кёрнера давно обеднела, а сам он был в университете фигурой маргинальной. Только Карл, разделявший его страсть к забытой древней музыке, был с ним близок.
Мотивы этого «дальнего родственника» были для Фань Нина прозрачны как стекло.
— Ты... ты... ты... — Сесил задохнулся от возмущения, не находя слов. Наконец, он бросил через плечо, резко разворачиваясь: — У меня сейчас критический этап работы над симфонией, нет времени на болтовню. Фань Нин, если не хочешь потом пожалеть, советую тебе следить за языком.
— Скука смертная, — равнодушно бросил Фань Нин и двинулся дальше.
— Карл, я его не боюсь, но тебе не стоило ссориться с ним в открытую, — тихо сказала Шейла, догоняя его.
Должность старосты курса в Университете Святой Лении была не просто формальностью. Это был знак высокого статуса, подтверждение влиятельности семьи и личных талантов. Старосты обладали реальной властью над студентами.
— Всё в порядке, Шейла. Я попросил отгул по правилам, проявив уважение к уставу. Раз я решил не брать его, я просто приду вовремя, и всё.
Его положение и так было шатким, и наживать врагов было глупо. Но этот враг появился не сейчас.
Память Карла услужливо подсказала: клан Сесилов имел своих людей в советах нескольких районов города. Им принадлежал Свободный музей Меклен — прямой конкурент музея Тёрнера. Именно они годами душили бизнес отца Карла: переманивали художников, писали заказные разгромные рецензии, срывали аукционы. И именно их усилия ускорили крах музея после исчезновения отца.
К тому же, некоторые люди имеют слишком грязные мысли по отношению к юным девушкам. Таких нужно ставить на место сразу.
Они вошли в здание консерватории.
Фань Нин снял шляпу, взял у входа салфетку для обуви, протянул одну Шейле, а второй быстро протёр свои туфли от уличной грязи.
Держась за белоснежные перила винтовой лестницы, они поднялись на второй этаж. Коридор был наполнен какофонией звуков: из-за закрытых дверей доносились обрывки мелодий, исполняемых на самых разных инструментах.
Найдя свободную репетиционную комнату — крохотную каморку в пять квадратных метров, — они вошли. Фань Нин положил шляпу и трость, вернул Шейле её сумку, и они сели за фортепиано.
Шейла одной рукой держалась за голову, её лицо было бледным и страдальческим. Тем не менее, она тихо поблагодарила его и достала из сумки кремовый конверт и толстую кожаную папку на кольцах.
— Письмо от профессора... и его исследовательский журнал?
Фань Нин взглянул на конверт. На нём мелким, убористым почерком было выведено: «Карлу Фань Нину. Лично».
Папку он тоже узнал. Она всегда лежала на пюпитре профессора, на его рабочем столе в кабинете или дома. В ней он хранил черновики композиций, заметки об исследованиях и копии редких документов.
Фань Нин принял вещи и временно положил их на банкетку рядом с собой.
Затем он открыл крышку клавиатуры.
— Шейла, давай я сначала сыграю тебе кое-что.
— Карл, мне... мне нехорошо... — прошептала девушка. Она склонилась к высокому регистру клавиатуры, опираясь лбом на тыльную сторону ладони. Ей было явно больно.
— Потерпи немного. Сейчас станет легче, обещаю, — мягко сказал Фань Нин.
На самом деле он не был в этом уверен.
Превозмогая собственный дискомфорт от призрачного шёпота в ушах, он положил руки на клавиши.
Он начал играть короткое, изящное и невероятно популярное в его родном мире рондо — «К Элизе» Бетховена.
Простая, но гениальная мелодия, построенная на полутонах, полилась из-под его пальцев. Она была искренней, тёплой и интимной. Арпеджио в левой руке мягко поддерживали тему, словно рябь на воде.
Примерно на середине пьесы Фань Нин с удивлением почувствовал нечто странное.
Между ним и Шейлой возникла какая-то невидимая связь. Словно тонкая, неосязаемая нить натянулась в воздухе, соединяя их сознания на уровне вдохновения.
Нет, не одна нить! Он ощутил ещё с десяток таких же нитей, проходящих сквозь стены. Они тянулись от других людей в здании, которые слышали его игру, хотя эти связи были гораздо слабее.
Природа этих нитей была не «вампирской» — он ничего не забирал и не передавал насильно. Это было «разделение», «резонанс».
Он почувствовал, как его собственная душа — или ментальная оболочка — становится плотнее, стабильнее. Назойливый шёпот в ушах начал затихать, пока не исчез совсем.
Когда последний аккорд растаял в тишине, бледная золотая надпись 【0/100】 перед его глазами наконец изменилась!
Он увидел, как множество полупрозрачных огоньков-символов устремились к ней.
Сначала крупное «+2», затем россыпь мелких «+0.1», «+0.1», «+0.1»...
Цифры дрогнули и сменились на 【3/100】!
В то же время его грудь начало жечь.
— Грудь? — Фань Нин рефлекторно прижал руку к солнечному сплетению и почувствовал под рубашкой твёрдый предмет. Он вытащил наружу то, что всегда носил на шее.
На серебряной цепочке висел почерневший от времени ключ. На одной его стороне был выгравирован грубый рельеф, напоминающий копьё.
Ключ от музея Тёрнера?
Фань Нин перевернул его. На другой стороне был небольшой вертикальный выступ, похожий на цифру «1».
Всякий раз, когда отец уезжал в экспедиции, он оставлял этот ключ Карлу, а по возвращении забирал. Но после того, как он уехал в последний раз и не вернулся, ключ так и остался у сына.
Прошло три года. Металл нагрелся от тепла тела, став почти частью кожи, и Фань Нин часто забывал о его существовании.
— Кстати, Шейла, как ты себя чувствуешь? — он очнулся от размышлений.
Девушка сидела, подперев подбородок рукой, и смотрела на него. Вид у неё всё ещё был болезненный.
Фань Нин на секунду задумался, затем снял цепочку с шеи, быстро протёр ключ носовым платком и протянул ей.
— Надень.
Шейла послушно наклонила голову, застегнула цепочку на шее и спрятала ключ под платье.
— Он... тёплый. Ой, мне и правда стало легче. Голоса стихли.
«Странно, — подумал Фань Нин. — Я всегда считал, что отец просто сделал дубликат в какой-то мастерской перед открытием музея десять лет назад».
Ситуация была окутана туманом тайн, но теперь у него хотя бы появился вектор движения. Тревога начала отступать.
По крайней мере, подсказка из SMS была верной.
Личное исполнение — это и есть «воссоздание».
«+2» пришло от Шейлы, которая сидела рядом и внимательно слушала?
А россыпь «+0.1» — это те, кто слышал музыку сквозь стены, нечётко и без внимания?
Если его гипотеза о зависимости прогресса от «количества слушателей и качества восприятия» верна...
Тогда на сегодняшнем отборочном конкурсе в актовом зале будет как минимум несколько сотен человек!
— Спасибо тебе. И... твоя новая пьеса чудесна, — тихо сказала Шейла. Она покраснела, решив, что пристальный взгляд Фань Нина (который на самом деле смотрел на интерфейс) предназначался ей.
Смутившись, она сняла цепочку и вернула её ему.
Фань Нин улыбнулся ей, затем взял конверт, оставленный профессором Кёрнером, и сломал алую сургучную печать.
Обновлено: 23.01.2026