Если взглянуть на план художественного музея сверху, он напоминал латинскую букву «L», у которой одна сторона была значительно длиннее другой. Внутренняя планировка коридоров подчинялась строгим законам эргономики, обеспечивая посетителям максимально плавный и логичный маршрут осмотра экспозиции.
В данный момент Фань Нин находился в главном вестибюле, расположенном как раз в углу этой воображаемой буквы «L».
Первый этаж занимали несколько мобильных выставочных залов, которые в прошлом сдавались в аренду свободным художникам, а также просторный зал для торжественных мероприятий. Второй этаж был отведён под постоянную экспозицию работ самого Винсента Фань Нина.
Третий же этаж представлял собой скорее чердак: его площадь едва достигала половины нижних уровней, и использовался он исключительно как склад и административное пространство для персонала.
Фань Нин решил начать осмотр с мобильных залов первого этажа, расположенных в длинном крыле здания.
Миновав пустую стойку регистрации, он перешагнул через металлические столбики с бархатными канатами, которые когда-то разделяли потоки посетителей, и углубился в коридор. Свет масляной лампы выхватывал из темноты куски стен и застеклённых витрин.
Стены были голыми и унылыми. Лишь изредка луч света натыкался на небрежно стёртые граффити или грязные подтёки, извивающиеся, словно засохшие русла мёртвых рек.
Тяжёлый, затхлый запах плесени становился всё гуще, и к нему начала примешиваться отчётливая, тошнотворная нотка гниения.
Фань Нин на мгновение замер, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. Стоит ли идти дальше?
«Прошло слишком много времени, — подумал он, нервно сжимая ручку лампы. — Атмосфера в музее изменилась до неузнаваемости. Это совсем не то место, которое я помнил».
В глубине души он уже начал корить себя за самонадеянность. Зачем он попёрся сюда в одиночку? Может, стоило всё-таки позвать Шейлу? Вдвоём было бы не так жутко.
«Нет, успокойся, — одёрнул он сам себя. — Двери и окна этого здания были наглухо заперты два или три года. Здесь никого нет. И ничего нет».
Сделав глубокий вдох, чтобы унять дрожь в руках, он свернул за угол и вышел в более просторную секцию коридора.
И тут же застыл в изумлении.
В тусклом, дрожащем свете лампы перед ним предстала картина полного хаоса. Проход был забаррикадирован горами хлама: перевёрнутые мольберты, пустые рамы, сломанные столы и стулья, снятые с петель двери и оконные рамы — всё это было свалено в беспорядочные кучи.
В щелях между мебелью белели гипсовые слепки: античные головы, геометрические фигуры, муляжи фруктов, отдельные носы и уши...
Эта баррикада из забытых вещей возвышалась почти в человеческий рост.
Свет лампы пробивал тьму лишь на несколько метров, но Фань Нин подозревал, что этот завал тянется далеко вперёд. Чтобы пройти здесь, пришлось бы карабкаться по шатким горам мусора, рискуя свернуть шею.
Это давало отличный повод для тактического отступления.
«Этот этаж всё равно предназначался для временных выставок, — быстро нашёл оправдание Фань Нин. — Ловить здесь нечего, наверняка всё ценное давно вывезли. Лучше сразу подняться на второй этаж».
Развернувшись, он поспешил обратно в вестибюль.
Когда он вернулся в центральный зал, тошнотворный запах гнили, казалось, немного ослаб. Впрочем, возможно, его обоняние просто начало притупляться, адаптируясь к спёртому воздуху.
Фань Нин свернул направо, к другой части здания.
«Там, в темноте, должен быть бывший зал для аукционов и мероприятий, — прикинул он. — Смотреть там особо нечего».
Он выбрал угловую лестницу, ведущую наверх. Перила здесь местами отсутствовали, обнажая ржавую, искривлённую арматуру, торчащую из бетона, словно рёбра скелета.
«Качество строительства оставляет желать лучшего... — поморщился он. — Зданию ведь всего несколько лет».
Поднявшись на второй этаж, он почувствовал себя немного увереннее. Это было место, где он — или, вернее, прежний владелец этого тела — когда-то жил. К тому же, странный запах здесь практически исчез.
Левое, длинное крыло занимала постоянная выставка работ отца, а правое крыло было отведено под жилые и рабочие помещения: офис, приёмная, переговорная, гостиная, кухня и спальни.
Ноги сами, повинуясь мышечной памяти, понесли его влево.
Подняв лампу повыше, он медленно шёл по тёмной галерее, минуя один выставочный зал за другим. Коридор казался бесконечным туннелем; свет жадно облизывал пространство впереди, оставляя за спиной сгущающийся мрак. Вскоре он приблизился к самому концу длинного крыла.
«Я знаю это место!» — внезапная мысль пронзила сознание Фань Нина, заставив его остановиться.
Дело было не в воспоминаниях о прошлом. Дело было в снах.
Это был тот самый коридор, который преследовал его в ночных кошмарах последние несколько дней!
Только во сне стены были другими. Здесь, в реальности, вместо пустых стеклянных витрин висели картины.
Несмотря на то, что многие работы со второго этажа были распроданы, стены всё ещё были плотно увешаны полотнами, уходящими вдаль, одна за другой.
«Во сне, каждый раз приближаясь к концу этого коридора, я терял концентрацию, моё сознание расплывалось, и меня выбрасывало в другую сцену», — вспомнил он.
Что же там, в самом конце?
Фань Нин вглядывался в густую тьму впереди, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться о рёбра.
Его воображение лихорадочно перебирало варианты: что он там увидит? Что-то знакомое? Чужое? Опасное? Или, может быть, нечто невыразимое, сводящее с ума?
Но, странное дело, его фантазия словно натыкалась на невидимую стену, не в силах сформировать чёткий образ.
Шаг. Ещё шаг.
Фань Нин вытянул руку с лампой так далеко, как только мог. Наконец, круг света коснулся дальней стены.
Просто картины?
На торцевой стене висело семь полотен разного размера и формата, развешанных в художественном беспорядке — то выше, то ниже, создавая сложную композицию.
Такой стиль развески Фань Нин часто видел в своей прошлой жизни, в модных кофейнях с претензией на богемность.
Взгляд сразу же приковала самая большая картина.
Фань Нин подошёл ближе, освещая полотно.
Деревенский пейзаж: поля, рощи, далёкие холмы. Краски, казалось, вращались в страстном танце, создавая иллюзию движения воздуха. Глядя на картину, можно было почти физически ощутить дуновение тёплого ветра.
Подпись гласила: «О потоках воздуха и тепле полей», 90x140 см, холст, масло. Винсент Фань Нин, май 894 года Нового календаря.
Это была одна из знаковых работ Винсента, в которой он вышел за рамки классического романтизма, экспериментируя с тем, что критики позже назовут «суггестивизмом» или «стилем намёка». Суть метода заключалась в особом сочетании композиции, цвета и мазков, которые заставляли зрителя «додумывать» недостающие элементы, выходящие за пределы плоскости холста.
Этот стиль оказал влияние даже на музыку. Знаменитый композитор Вергилий, родившийся в 880 году, открыто признавал, что его оркестровая сюита «Динамический триптих» была вдохновлена именно «суггестивизмом» Винсента.
Впрочем, для широкой публики это всё ещё оставалось авангардом, далёким от мейнстрима.
Фань Нин, погружённый в воспоминания, перевёл луч света на следующую картину.
Вторая работа. Рама ограничивала композицию так, что видна была лишь половина женского лица. Одинокий глаз пристально, почти гипнотически смотрел на зрителя. «Беспокойство», 30x40 см, холст, акварель.
Третья картина. Тёмно-зелёная луна пробивалась сквозь разрывы в облаках, освещая контуры тёмного русла реки. Вода мерцала таинственным, фосфоресцирующим блеском. 70x90 см, холст, масло...
Стоп.
Глаза Фань Нина расширились.
Разве это не... «Лунная ночь на Днепре» Архипа Куинджи? Картина из его прошлой жизни, с Земли?
Он поспешно поднёс лампу к правому нижнему углу. Пусто. Ни подписи автора, ни таблички с названием.
Да, размеры и некоторые детали отличались, но характерная, почти мистическая работа со светом, сделавшая оригинал легендарным, была узнаваема безошибочно.
Неужели это нарисовал отец, Винсент?
Он тоже был «попаданцем»? Путешественником во времени?
Или это невероятное совпадение?
Фань Нин почувствовал, как земля уходит из-под ног. Всё, что происходило с ним в последнее время, казалось нагромождением неразрешимых загадок.
Настоящий Карл Фань Нин, безусловно, видел эти картины сотни раз, но он, будучи местным уроженцем, никогда не смог бы понять истинного происхождения этого пейзажа.
«Суггестивизм»... Фань Нин снова перевёл взгляд на большое полотно «О потоках воздуха и тепле полей».
Отец на что-то намекает?
Подождите!
«Лунная ночь на Днепре»...
Лунная ночь. Луна. Лунный свет? Ассоциация напрашивалась сама собой.
«Лунная соната»?
Соната для фортепиано № 14 до-диез минор Людвига ван Бетховена?
До-диез минор! Тональность, которой не хватало в том наборе из одиннадцати фрагментов звукоряда!
Странное сообщение при переносе в этот мир, обрывки нотных записей, картина из прошлой жизни, ключи от музея...
Всё это звенья одной цепи.
Рука Фань Нина, державшая тяжёлую лампу, затекла и начала дрожать. Он переложил лампу в другую руку и несколько раз встряхнул уставшим запястьем.
Его взгляд был прикован к «Лунной ночи на Днепре», брови сошлись на переносице.
Внезапно он принял решение. Поставив лампу на пол, он поднялся на цыпочки, протянул руки и без колебаний...
Снял картину со стены!
• • •
Обновлено: 15.02.2026