Одевшись, он заметил на столе, рядом с пустой тарелкой, стакан воды. В этот раз, наученный горьким опытом, он с предельной осторожностью взял стакан и залпом осушил его. Вода отдавала странным, многослойным привкусом.
— Парень, я Джон Браун. А ты кто? — голос старика был ровным, без любопытства.
«Кто я?»
Еще в заточении, разглядыдев свое отражение в слепящем блеске металлических поверхностей, он понял: внешность его изменилась. Это был уже не тот черноволосый, темноглазый азиат, каким он себя помнил.
Волосы остались иссиня-черными, но глаза приобрели отчетливый голубой оттенок. Кожа, прежде смуглая, с теплым азиатским отливом, теперь была мертвенно-бледной, как у европейца.
Он больше не был собой – тем, кем был до «перемещения». Так стоит ли цепляться за старое китайское имя?
В этой новой жизни его похитители-русские называли его Эннюноодин. Он не знал значения этого слова, но оно инстинктивно вызывало отторжение – слишком уж походило на унизительное прозвище.
Раз уж внешность чужая, пусть и имя будет таким же. Стараясь вспомнить немногие английские слова, он ответил запинаясь:
— Моё… имя… Генри.
«Самое обычное имя, — подумал он, — чтобы не выделяться». Почему именно Генри? Первое, что пришло в голову. Интуиция? Простое желание? Да и какая, в сущности, разница, нужно ли это кому-то объяснять?
— Генри… как дальше? — старик явно осведомлялся о фамилии.
«Фамилию? Еще и фамилию выдумывать на ходу?» Какая утомительная необходимость. Он покачал головой:
— Ничего. Просто Генри.
Старый Джон не стал настаивать.
— Как знаешь, — кивнул он и неожиданно перешел на русский: — Есть куда пойти?
Генри изобразил на лице самое искреннее недоумение. Разумеется, он ни черта не понял.
Снова переключившись на английский, Джон повторил вопрос, на этот раз медленнее, терпеливее:
— Есть… куда… пойти?
Теперь Генри понял. На его лице отразилась растерянность иного рода, и он снова отрицательно качнул головой.
— Я так и думал. — Старый Джон поднялся, мимоходом прихватив с крюка дробовик. Он держал его за середину цевья, а не за рукоять, словно привычную палку. — Если идти некуда, можешь остаться. Но кровать – моя. Разрешу спать на диване в баре. Только учти: если остаешься, будешь на меня работать. Трехразовое питание обеспечу, но выпивка – за свой счет. Как надумаешь, выходи. Мой бар сразу за дверью. Решишь уйти – еда и одежда считай подарком. Но больше ни на что не рассчитывай.
С этими словами старый Джон закинул ружье на плечо и вышел.
Куда ему было идти? Внешность изменилась настолько, что, даже вернись он домой, прежнюю личность, прежнюю жизнь ему было бы не вернуть.
Он еще не успел осознать до конца, существует ли где-то его прежнее «я», возможно ли к нему вернуться, да и тот ли это мир, из которого он исчез.
Здесь были космические корабли. И после этого одинокого, мучительного «второго взросления» Генри предпочитал верить, что это не тот безопасный и мирный мир, в котором он когда-то жил.
До столкновения с «артефактом перемещения» его реальность ограничивалась слухами о Зоне 51, новостями о войнах на Ближнем Востоке да кадрами мародерства в американских городах. Разве мог тот мир сравниться с этим, с первого взгляда диким и пугающим?
К тому же, прошло неизвестно сколько времени. Чтобы вырасти из условного младенца до его нынешнего состояния, пары лет точно не хватило бы.
Едва эта мысль оформилась, как в сознании всплыло число: 7213.
Столько дней прошло с того момента, как его сознание впервые пробудилось в этом новом, юном теле после «перемещения», и до того, как он потерял сознание от голода.
И эти семь с лишним тысяч дней, пусть и заполненные монотонным кошмаром, стояли перед его мысленным взором с пугающей ясностью. В какой день его тащили на какие эксперименты, каким подвергали обследованиям, как выглядели лица мучителей – все это он помнил до мельчайших, ненужных подробностей.
Что они говорили – он не понимал тогда смысла, но каждое слово, каждый звук отпечатались в памяти, звучали так отчетливо, словно были произнесены только что, прямо над ухом.
Даже пытки и увечья – отрубленные и вновь непонятным образом восстановленные конечности – которым он подвергался, уже немного повзрослев, отзывались фантомной болью. Стоило вспомнить, и соответствующая часть тела начинала ныть.
Генри резко тряхнул головой, отгоняя наваждение. Побочный эффект необычайно цепкой памяти, во всей своей неприглядности.
Значит, если считать со дня «перемещения», он провел в этом мире почти двадцать лет?
Если принять среднюю продолжительность человеческой жизни за семьдесят лет, то почти треть ее, причем самый драгоценный период – юность и взросление, – потрачена впустую, украдена?
«Чертовски паршивое начало, — подумал Генри. — И комментировать тут нечего».
Чем терзаться мыслями о возвращении, лучше подумать, как выжить здесь. Все равно и до «перемещения» он по большей части плыл по течению.
Единственное, что вызывало уколы смутной ностальгии, – это содержимое виртуального «диска D» в его памяти. Помимо самоотверженных трудов «учителей» всех мастей, там хранились образы просмотренных аниме и фильмов, воспоминания о пройденных играх.
Все это, при желании, можно было бы попытаться воссоздать. Не обязательно возвращать именно свое…
И тут его осенило: он ведь не почистил историю браузера и те самые коллекции на «диске D». Если бы кто-то это увидел, его ждала бы неминуемая социальная смерть.
«Моя незапятнанная посмертная репутация…» – мелькнула ироничная мысль.
Да уж, умер так умер, теперь неважно.
«Впрочем, такой сорняк, как я, везде приживется», — философски заключил он. Раз уж у него новое имя, пусть будет и новая жизнь.
Приняв это решение, Генри открыл дверь. Перед ним оказался довольно просторный бар. Посередине зала стояло несколько отдельных столиков на четверых, а вдоль стен тянулись длинные столы с диванами, образуя подобие кабинок.
Кроме столов и стульев, в помещении обнаружились два потертых бильярдных стола и три мишени для дартса, истыканные до такой степени, что живого места на них не осталось; стены вокруг мишеней тоже пестрели выбоинами от дротиков.
А на одной из стен, среди старых групповых фотографий военных, его взгляд зацепился за нечто совершенно неожиданное: щит Капитана Америки?
За массивной барной стойкой теснились ряды бутылок со всевозможным алкоголем; ни молока, ни соков – даже намека на их запах не ощущалось. Явно не семейное заведение.
«Тогда к чему здесь это украшение из комиксов?» Генри подошел к старику, который как раз протирал стойку, указал на круглый щит со звездой и спросил:
— У вас что, внук здесь живет?
От такого вопроса у старого Джона едва заметно дрогнула рука с тряпкой. Он переспросил:
— Почему ты так решил?
— А если не внук, то кто еще мог повесить на стену щит Капитана Америки? — английский Генри, к его собственному удивлению, звучал все свободнее.
— Это копия. Я купил.
— Вы?
— Во время Второй мировой я чуть не угодил в «Ревущие Коммандос». Хоть и не стал их членом, но мы частенько сражались бок о бок. Я имел честь биться плечом к плечу с таким героем, как Капитан. Что дурного в том, чтобы повесить его щит в память о нем?
…Твою мать! Куда я, черт возьми, попал?!
Обновлено: 19.01.2026