Глава 16 — Глава 16

◆ Глава 16. «Больно» Прошло меньше десяти минут, как Кириан, запыхавшись, вбежала в комнату и осмотрела Мяту. Она сняла с неё платье, нижнюю юбку и даже нижнее бельё, обтерла тело и дала новую одежду. А затем сказала: — Поздравляю вас, юная госпожа. «С чего это поздравления?» Мята посмотрела на Кириан с крайне подавленным настроением. Боль в животе становилась всё сильнее, к тому же ломило поясницу, и раздражение накатывало волнами. Не заметив за собой, Мята нахмурилась и спросила резким тоном: — С чем? Ах… Сказав это, она испугалась и тут же замолчала. Почему-то слова сами собой вырвались слишком колкими. Но Кириан ничуть не обиделась и широко улыбнулась: — У вас началась первая менструация! Мята совсем не поняла, о чём речь. Первая менструация? Что это вообще такое? Даже от госпожи Рэты она никогда не слышала такого слова… — А что такое первая менструация? Я впервые слышу… ах! Она осеклась и резко втянула воздух. Что это сейчас было? Отвратительное ощущение — настолько мерзкое, что она чуть не выругалась. Побледнев, Мята опустила взгляд вниз. Кап. Кап. Кровь капала ей прямо на стопы. Мятп снова вымылась. Затем она надела нижнее бельё, которое дала ей Кириан — она видела такое впервые. Оно было тесным и неудобным, совсем не как обычное бельё. «Мне так плохо. Почему я должна носить это? Почему моё тело вдруг стало таким? Почему идёт кровь? Почему? Почему так болит живот?..» Всё отвратительно! Настроение было такое, будто рот набит насекомыми. — Госпожа, вы когда-нибудь слышали о менструации? — Нет. Ни разу. — Понятно… Кириан неловко почесала свои короткие серебристые волосы. Домашняя учительница Рэта обучала Мяту лишь основам этикета и светского поведения, но о половом воспитании не говорила вовсе. Да и в той среде, где росла Мята, не было никого, кто мог бы объяснить, что такое менструация. В приюте в основном были дети младше десяти лет, а пятнадцатилетняя Мята была самой старшей. Вряд ли директор или воспитатели уделяли этому внимание… — Видите ли… Кириан мягко погладила Мяту по плечу и начала объяснять. Что такое менструация. Что она означает. В итоге разговор перешёл в полноценное половое воспитание — вплоть до объяснений, как вообще происходит зачатие. — Иными словами, госпожа… теперь вы женщина, способная иметь детей. — …… — Госпожа? Мята застыла от шока. Но сильнее всего её поразило вовсе не это. — Р… разве дети не ниспосылаются богиней Тамарой как благословение? Это же невозможно. Разве детей получают… вот так? Разве их рожают таким способом? Она ведь всегда думала, что дети спускаются с небес! И не только она — все дети в приюте так считали. Мужчина и женщина молятся, и если богиня Тамара услышит молитву, она дарует ребёнка с небес. — Н… нам в приюте говорили, что детей даёт богиня Тамара… если молиться… — На самом деле это просто способ уйти от ответа. Маленьким детям пока не нужно это знать. Но теперь, когда у вас началась менструация, вы должны понимать такие вещи… Госпожа? — Кх… К горлу подступила тошнота, и Мята согнулась. Кириан погладила её по спине, успокаивая. — Всё в порядке, госпожа. Не принимайте это слишком близко к сердцу. Это ведь разговоры о будущем, о взрослой жизни. — А… а если я умру, рожая ребёнка?.. — В далёком прошлом такое случалось, но сейчас, когда магия и медицина так развиты, это редкость. Вам не о чем беспокоиться. Мята не могла понять, почему Кириан говорит это таким ласковым тоном. Не бояться? Зная всё это — как можно не бояться? Внезапно открывшаяся правда перевернула её мир. — Уф… Но из-за проклятой боли в животе (мысли становились всё злее) у неё даже не было сил по-настоящему осмыслить шок. — Госпожа, вам лучше лечь. Завтрак принесут в комнату. Мята послушно легла. А вдруг снова запачкается кровью? Но Кириан сказала, что с таким бельём протеканий не будет. Когда она вышла, Мяту накрыла волна страха. «Болит живот… ломит поясницу… и это ощущение — мне так противно…» Мята крепко обняла одеяло и закрыла глаза. Будто её опутали грязной сетью. Словно она заперта в тёмном подвале без единого луча света. Это нужно терпеть каждый месяц? Всю жизнь? От этой мысли стало темно в глазах. «Нет… всё будет хорошо. Не только я через это прохожу. Все женщины это переживают. Я выдержу. Я и не такое выносила…» Она пережила даже тот момент, когда замерзала насмерть в метели. Неужели не справится с какой-то болью? Подбадривая себя, Мята закрыла глаза. Ощущение было вязким, словно тело утягивало в болото. К полудню Мята начала искренне уважать всех женщин в этом мире. «Все это терпят? Правда? Как они вообще выживают?..» Болит живот, идёт кровь, всё раздражает, а глаза… слёзы сами льются. Хуже не придумаешь. — Тц… От злости она начала сердито сопеть в одиночестве. Её бесило всё. Она сама не понимала, на кого злится, но ненавидела буквально всё. Мята сжала одеяло и застонала. — Мята. Можно войти? Это был голос Юлиуса. Она попыталась резко сесть, но боль тут же пронзила живот, и она снова рухнула на подушки. Лекарство помогло, но двигаться всё ещё было тяжело. — Да, входите. Прошла секунда. Две. Три. После короткого колебания дверь открылась. Мятп устало посмотрела на него. Юлиус вошёл с таким напряжённым лицом, словно собирался на войну. — …Это что? В его руках был букет алых роз. Он поставил цветы в вазу у кровати и сказал: — Сказали, что так принято. Объяснение было обрывочным, но Мята всё равно поняла. Значит, при первой менструации дарят цветы? Юлиус осторожно сел рядом с кроватью и посмотрел на неё. В его взгляде смешались тревога и напряжение. — Как ты себя чувствуешь? — Всё нормально. Совсем не нормально, но Мята выдавила слабую улыбку. Нормально? Нет. Голова мутная из-за лекарств, небольшой жар, живот ноет, поясница ломит, кровь всё ещё идёт, глаза слезятся… раздражает всё… — Спасибо, что переживаете. — Я услышал, что тебе плохо, и испугался… Хорошо, что ты не поранилась. От этих слов Мята прикусила губу. Хорошо? Мне так больно, а это «хорошо»?! Мне теперь с этим жить всю жизнь! Лучше бы я правда поранилась! «…Стоп. Почему я так реагирую?» Она поспешно одёрнула себя. Она была слишком чувствительной, раздражённой, словно обнажённый нерв. Но когда его пальцы коснулись её щеки, раздражение вдруг растаяло. Юлиус осторожно провёл ладонью по её бледному лицу. — Ты совсем побледнела. Она хотела автоматически сказать «всё в порядке», но, встретившись с его золотыми глазами, вдруг почувствовала, как наружу вырывается всё то, что она так долго прятала. Она уткнулась щекой в его ладонь. — Да… больно. Это был импульс. Без мыслей, без расчёта. Её «больно» было не таким, как у других. Эти слова, сорвавшиеся с её губ, были куда тяжелее обычных. Мята всегда говорила, что с ней всё хорошо — и вдруг призналась, что ей больно. Лицо Юлиуса стало ещё серьёзнее. — Принести ещё лекарство? — Нет… Если выпью ещё, станет слишком мутно… Я справлюсь. — Подожди. Я позову мага, пусть наложат исцеляющее заклинание… Когда Юлиус, непривычно для себя начав путаться в словах, попытался подняться, Мята проворно схватила его за руку. — Всё в порядке, просто побудьте рядом. Живот, конечно, болел, но, возможно, благодаря лекарству это ещё можно было терпеть. Гораздо тяжелее было вынести раздражение — накатывающую волнами, подступающую неприятную дрожь. — Если вы будете рядом, мне станет легче. Когда Юлиус коснулся её щеки, на душе вдруг стало спокойно. Словно в тёмный, сырой подвал пролился свет — всё прояснилось. Юлиус молча посмотрел на неё, а затем снова сел у кровати. — Знаете… сегодня Кириан мне рассказала. — О чём? — О том, как появляются дети. И как их рожают. Юлиус не ответил. Мята вдруг захотелось спросить его. Вы тоже это знали? И вам было всё равно? Мне это кажется каким-то странным… Неужели для всех это нормально? — Мне показалось это… жутким. Я странная? — Нет. Голос был напряжённым, скованным. Он говорил так осторожно, словно держал в руках стеклянную куклу, которую можно разбить одним неверным словом. — Я тоже так думал. Считал это чем-то очень странным. Разве не принято говорить детям, что ребёнка ниспосылает богиня Тамара? — Вот как… А сейчас? Вам всё ещё не кажется это жутким? — Совсем нет. Уголки губ Юлиуса слегка приподнялись. — Тебе не нужно так серьёзно об этом думать. Когда-нибудь придёт день, и ты примешь это естественно. — Когда-нибудь…? — Конечно. — Тогда… до тех пор вы будете рядом со мной? — Да. Пока ты не уйдёшь. Ответ был странным. Значит, если она уйдёт — он не станет её удерживать? Едва улёгшееся сердце тут же снова взбунтовалось. Лжец. Он же говорил, что будет рядом несмотря ни на что! Юлиус, совершенно не замечая, как бушуют её чувства, спокойно погладил её по волосам. — Вообще-то завтра я собирался отправиться вместе с тобой в земли Элкедонии. — …В земли? — Да. Возникло важное дело, и мне нужно вернуться. Но тебе лучше поехать позже, когда почувствуешь себя лучше. Ты? Не «мы»? — Я выезжаю завтра, а ты отдохни и приезжай, когда поправишься. В этот момент внутри что-то резко вспыхнуло. Мяте стало невыносимо обидно, что он так легко говорит о расставании. Это слишком жестоко. Он сказал, что будет рядом, и не прошло и минуты, как он уже предлагает разойтись. К тому же ей так плохо — разве в такой момент он не должен быть рядом ещё больше? — …Мята? Когда её глаза наполнились слезами, Юлиус распахнул рот. Он моргнул, будто не веря своим глазам, и снова широко их открыл. Но слёзы всё ещё блестели на её ресницах. Мята плакала... Мята плакала! — Что случилось? Тебе так больно? Та самая Мята, которая не заплакала даже тогда, когда несколько месяцев назад её похитили фанатики и она была на грани смерти. Даже когда она недавно открыла ему своё сердце, она плакала всего один раз. Хрупкая и одновременно упрямая, она почти никогда не показывала слёз. И вот теперь она плачет… — Мне не больно. — Тогда почему? — Я… я не знаю. Обида закипала в груди. Ей хотелось быть вместе, а он говорил о разлуке так легко. Наверное, герцог Юлиус ценит меня не так сильно, как я думала… — эта мысль, куда резче обычного, завладела ею. Полностью надувшись, Мята резко накрылась одеялом и отвернулась. — Ненавижу… Повисла удушающая тишина. Юлиус потерял дар речи. Он выглядел так, словно получил пощёчину. Глядя на округлый холмик одеяла, он с трудом выдавил: — Почему «ненавижу»? Скажи — я готов извиниться. Через некоторое время из-под одеяла донёсся тонкий голос: — Я… хочу быть вместе. — …… — А вы… ик… вы не такой… Поэтому кажется, что я вам не особо нравлюсь… Мята бормотала сквозь слёзы, вытирая нос. Он не любит меня так, как я его… А я ещё и веду себя так капризно — я ужасная. Наверное, Юлиус уже разочаровался во мне… С этими мыслями она укуталась ещё плотнее. — Убери одеяло. Мята покачала головой, оставаясь под ним. Она не хотела показываться в таком виде. Юлиус терпеливо повторил: — Убери. Прошу. — Не хочу… Раньше одного его «прошу» хватило бы, чтобы она тут же послушалась. Но сейчас упрямство взметнулось вверх. И всё же, отказав, она испугалась. Не слишком ли резко? Он ведь сказал «прошу»… И в этот момент— — …! Тело Мятв вместе с одеялом вдруг взмыло вверх. Не успев вскрикнуть, она оказалась усаженной на твёрдые колени. Юлиус просто поднял её целиком, завернутую в одеяло. — Уберёшь? Низкий голос раздался совсем близко. Сквозь одеяло ощущалось тёплое тело, сильные руки сжали её — сердце ухнуло вниз. — Похоже, ты считаешь меня слишком мягким человеком. Он сделал паузу, подбирая слова. — Я не трачу время на тех, кто мне безразличен. И уж точно не стал бы так утешать. Тук. Тук. Он погладил её по плечу через плотное одеяло. Сердце заколотилось так, будто вот-вот выскочит. Напряжение сковало всё тело, и Мята испугалась собственной реакции. «Ч… что со мной?» Наверное, просто потому что её неожиданно обняли, когда она была вся завернута в одеяло… да, наверняка так. Помолчав, она наконец выдавила: — П… прости… Лишь произнеся это, она осознала, насколько глупо капризничала. Это же истерика, достойная шестилетнего ребёнка. Покраснев, она пробормотала из-под одеяла: — Я не ненавижу… Я сказала глупость. Правда… — Уберёшь. — А? Шурх. Одеяло опустилось. И в тот же миг её взгляд встретился с золотыми глазами. Неожиданный зрительный контакт. Лицо Мяты мгновенно вспыхнуло, и она поспешно уткнулась ему в грудь. — Н-нельзя так внезапно смотреть…! Когда она покраснела до самых ушей, Юлиус едва заметно усмехнулся. Он прикрыл рот рукой, словно скрывая выражение лица, и с видом исследователя странного существа спросил: — И что же тут такого стыдного? Да потому что мы внезапно встретились взглядами! Но сказать это она не смогла, лишь продолжая краснеть. Юлиус тихо рассмеялся и, растянув её щёки пальцами, пробормотал: — Удивительно. Ты что, из сахарных звёзд сделана? — Н-не надо! Он продолжал нести чепуху, растрёпывая ей волосы. Нет, только не это… опять будет как грива льва— И правда, густые пряди тут же вздыбились. — Волосы теперь странные… Кириан ведь каждое утро аккуратно их укладывает! Увидев её расстроенное лицо, Юлиус протянул руку к туалетному столику и взял расчёску. Затем усадил Мяту аккуратно у кровати. — А— Она даже не успела сказать «я сама», как его пальцы уже скользнули в её волосы. Шур-шур. Дубовая расчёска мягко распутывала пряди, опускаясь вниз. — В-всё нормально… Но в её голосе не было уверенности. Юлиус расчёсывает её волосы… Ей не следовало позволять ему заниматься такими мелочами. И всё же его прикосновения и мягкие движения расчёски были удивительно приятны. «Вау… это правда приятно». Тёплый жар в теле, мутная от лекарства голова, и за окном — бешено кружащиеся снежные хлопья. Несмотря на то, что день был худшим из возможных, Мята постепенно расслаблялась, как кошка на солнце. «Счастье…» И тут раздался стук в дверь. Это был сэр Камин. — Ваше Высочество. Пришёл неожиданный гость… Юлиус и Мята одновременно повернули головы к двери. Камин, приоткрыв её и осторожно войдя, выглядел нарочито серьёзным. — Из Святого Храма пришёл человек. — Из Храма? — Да. Говорят, хотят допросить мага за нарушение устава. Допрос. Юлиус холодно усмехнулся, словно услышал нечто до смешного нелепое. «Нарушение устава?.. А… неужели.» Не так давно маг особняка исцелил Мяту с помощью магии — использовал заклинание, чтобы восстановить её отрезанный язык. «Точно. Я слышала, что вне Святого Храма нельзя применять магию без разрешения.» Но даже так — это же была магия, спасшая умирающего человека. Неужели и это считается преступлением? — Отлично. Как раз нужен был повод задержаться перед отъездом в земли. Тихо пробормотав это, Юлиус перевёл взгляд на Мяту. Её зелёные глаза были полны тревоги. — Э-это из-за меня…? — Разумеется, нет. Мятп, в земли мы отправимся вместе после того, как ты восстановишься. К тому же, как видишь, у нас гости. Юлиус развернулся, будто собираясь выйти, и в тот же миг Мята вскочила. — Я тоже пойду! Я же могу всё объяснить. Ведь пострадавшая — я… — Тебе не нужно ничего объяснять этим ублюдкам. Но если хочешь — можешь пойти со мной. Он разрешил! Мята, преисполненная боевого духа, фыркая, поспешила за Юлиусом. И вдруг осознала смысл его слов. «Уб… ублюдкам?..» Он сейчас выругался? Иногда она слышала от него резкие выражения, но настолько грубых слов он ещё никогда не произносил. Мята вдруг подумала, что, возможно, Юлиус очень, очень сильно ненавидит Святой Храм. Ведь даже по отношению к Авенте Хисмарку — тому безумному императору — он не использовал таких слов. — Не ожидал столь пышного приёма. У входа в особняк стояли десятки рыцарей, готовых в любой момент выхватить мечи. Их настороженные взгляды были устремлены на мужчину, стоявшего расслабленно и непринуждённо. — Я здесь как представитель Его Святейшества, — произнёс он. — Уверен, узнав о столь горячем приёме, он будет весьма доволен. Отвратительное лицо. Это была первая мысль Мяты. Вытянутые вверх глаза и криво изогнутые губы создавали неприятное, скользкое впечатление. Юлиус махнул рукой, и окружавшие мужчину рыцари отступили. Тот, ухмыляясь во весь рот, продолжил: — О, наконец-то стало легче дышать. Быть окружённым этими смердящими железом простолюдинами — настоящее мучение. Что?! От этих слов Мята вскипела и надула щёки. Да кем он себя возомнил, чтобы оскорблять сильнейших рыцарей Империи? Но Юлиус ответил спокойно, будто речь шла о пустяке: — Тогда тебе стоило сразу развернуться и уйти. Ты ведь прекрасно знаешь, что здесь тебе не рады. Лицо мужчины тут же перекосилось. Он с силой ударил длинным посохом о землю — бах! — и выкрикнул: — Следите за словами, великий герцог! Я нахожусь здесь как доверенное лицо Его Святейшества. Оскорбляя меня, вы оскорбляете его самого!