Цинчэн кивнула и поднялась:
— Я провожу вас к бамбуковой хижине.
Втроем они двинулись вверх по течению реки. Цинчэн хоть и помнила дорогу по памяти прошлой хозяйки тела, это не гарантировало, что она найдет ее без проблем, тем более что стемнело. Потребовалось немало усилий, чтобы наконец добраться до места.
Мужчина, шедший с ними все это время, хоть и опирался на плечи сопровождавших, не мог избежать сотрясения раны. Рана снова начала кровоточить, и боль, должно быть, была сильной. Однако он не издал ни звука. Его строгие губы были крепко сжаты, а темные глаза, поглотившие все чувства, включая боль, казались бездонными и непроницаемыми.
Когда они достигли бамбуковой хижины, ночь уже полностью вступила в свои права. Цинчэн отворила плетеную калитку из бамбука и вошла во двор. В медленно разворачивающемся над головой мерцании звезд она смутно разглядела множество растений, заполнявших небольшое пространство. Ночной ветерок донес до нее едва уловимый, тонкий аромат.
Внутри хижины она нащупала свечу. Зажженная, она давала неяркий свет. Бамбуковое жилище было невелико, но содержалось в исключительной чистоте и порядке. Столы, скамьи и прочая утварь были сделаны из изумрудного бамбука и расставлены со вкусом. При мягком свете свечи на них лег нежный, мерцающий оттенок.
Цинчэн откинула бамбуковую занавеску, открыв вход в спальню. Там стояла низкая бамбуковая кровать под пологом из голубой газовой ткани, с полным комплектом постельных принадлежностей. У одной стены комнаты помещался небольшой столик, рядом висело медное зеркало, а возле него лежала деревянная гребенка. Одна нефритовая шпилька выделялась особенно, напоминая, что это девичьи покои. Ближе к окну стояла простая цитра гуцинь.
Цинчэн сначала устроила раненого поудобнее на кровати, затем сказала Одиннадцатому:
— На столе вода, дай ему немного попить. Я поищу лекарства.
Сказав это, она откинула занавеску и вышла. В соседней комнате с одной стороны стояли склянки и баночки, а также множество высушенных лекарственных трав; другая же сторона была заставлена всевозможными книгами. Она машинально перелистывала их — в девяти случаях из десяти это были трактаты по медицине.
Она взяла склянки с лекарствами и внимательно разглядывала каждую. Вскоре выбрала две маленькие фарфоровые баночки и нашла чистые бинты. Взгляд ее упал на противоположную стену — там оказалась кухня.
Здесь все дышало идеальным порядком и тихой умиротворенностью, что говорило о душевном изяществе прежней хозяйки. Цинчэн замерла посередине комнаты в задумчивости. Окружающее то обретало четкость, то расплывалось в призрачной дымке, и от этого в висках застучала тупая боль. Пустота внутри. Она не знала, сколько простояла так, пока не услышала голос Одиннадцатого, вышедшего к ней:
— Лекарства нашла?
Она резко встрепенулась, взглянув на него с легкой растерянностью в глазах. Одиннадцатый, заметив ее бледность, шагнул вперед:
— Что с тобой? Ты плохо себя чувствуешь?
Цинчэн поспешно покачала головой:
— Ничего. Вот лекарства, я перевяжу ему рану. А там, — она кивнула в сторону, — кухня. Сходи, приготовь что-нибудь поесть.
Одиннадцатый на мгновение замер:
— Кухня? Ладно, посмотрю.
Смена темы отвлекла его; он не заметил странного выражения в ее глазах и не стал расспрашивать дальше.
Цинчэн набрала таз воды и вернулась в спальню. Положив лекарства и бинты у изголовья ложа, она наклонилась и тихо сказала:
— Сейчас я обработаю рану. Те травы были лишь временной мерой, толку от них мало. Сможешь приподняться?
В мягком свечении лампы, отливавшем нежным желтоватым светом, открытая часть лица мужчины под маской казалась мертвенно-бледной. Лишь взгляд оставался ясным и осознанным. Он с некоторым усилием оперся рукой, чтобы приподняться. Цинчэн подоткнула за его спиной одеяло, помогая опереться, и коснулась его руки — кожа была холодной. Не стесняясь, она протянула руку, чтобы расстегнуть его одежду, не заметив мелькнувшего в его прежде бесстрастных глазах удивления.
Рана действительно разошлась. Она налила немного прозрачной жидкости из флакона с сине-белым узором кобальтовой росписью и осторожно очистила запекшуюся кровь.
— Если больно, скажи, — проговорила она, — постараюсь быть аккуратнее.
Затем достала немного мази молочно-белого цвета, бережно нанесла ее на рану и приступила к перевязке свежими бинтами.
Мужчина молчал, но его рука сжалась в кулак у бедра. Каждый вдох отзывался в ране раздирающей болью, снова и снова выматывающей силы. Лишь легкие, умелые прикосновения пальцев Цинчэн приносили немного прохладного облегчения.
Ее пальцы касались его кожи, и сквозь нее неизменно ощущалась скрытая, твердая сила. Ранение и кровопотеря не расслабили его; казалось, он постоянно сохранял незаметную бдительность.
Ее взгляд слегка смягчился, и она тихо улыбнулась ему. Улыбка упала в бездонную темноту его зрачков и мгновенно растворилась в ней.
Температура его тела была слегка повышена. Цинчэн, не зная, не от жары ли это, с тревогой нахмурила брови:
— Надеюсь, жар не поднимется. Отдохни немного.
Помогая ему лечь, она собрала окровавленную одежду и ушла.
Мужчина устало закрыл глаза, но вдруг снова открыл их:
— Девушка Цинчэн...
— Мм? — Она подняла взгляд, нетерпеливо встряхнув вечно мешавшие рукава.
— Одиннадцатого тоже зацепило. — Хотя слова выражали заботу о другом, голос звучал бесстрастно, холодно и ровно, без малейшей волны эмоций.
Цинчэн уже заметила рану на плече Одиннадцатого, но та была несерьезной, и в суматохе до нее не дошли руки. Теперь же она вспомнила:
— Поняла. Я проверю его. Ты отдыхай. — Легонько поправив край одеяла у его плеча, она откинула занавеску и вышла.
Едва ступив наружу, ее встретил густой едкий дым. Из кухни валили клубы дыма. Она поспешила туда и столкнулась грудью с Одиннадцатым, который, весь перемазанный, вывалился из дверей.
Он схватил ее за руку, вытирая лицо:
— Что тут происходит? Очаг никак не разгорится!
Цинчэн разглядела его лицо, разукрашенное сажей словно для театральной роли. Не сдержав смеха, она ткнула в него пальцем и фыркнула. Одиннадцатый вскинул брови:
— Ты... смеешься надо мной? Тогда попробуй сама!
«Да что там разжигать? — усмехнулась про себя Цинчэн. — Поджечь дерево — разве это сложно?» Закатав рукава, она заявила:
— Смотри как надо! — И уверенно шагнула в кухонное помещение. Одиннадцатый последовал за ней, решив смиренно поучиться.
За то время, пока не остыла половина чашки чая, они уже сидели во внешней комнате. Кухня же представляла собой хаотичный беспорядок.
Одиннадцатый смотрел на Цинчэн, и во взгляде его читались три доли смеха, три доли насмешки и три доли безысходности. Цинчэн, поджав губы, стояла с видом оскорбленного достоинства. Она и представить не могла, что разжечь огонь окажется столь сложно. А еще обиднее было видеть насмешливую гримасу на лице Одиннадцатого. Видя, как он с трудом сдерживается, она раздраженно бросила:
— Хочешь смеяться — смейся! Кривишься, словно проглотил лимон. Сам-то немногим лучше — насмехаешься при собственной несостоятельности!
Одиннадцатый, глядя на ее разукрашенное черно-белыми полосами личико, попытался сдержаться, но не выдержал и громко рассмеялся. Этот искренний смех придал его мужественному облику долю беззаботного изящества, словно внезапно выглянувшее из-за туч солнце.
Цинчэн в сердцах топнула ногой:
— Смейся! Если огня не разведешь, лекарство не сваришь, и все останутся голодными. Посмотрим, кто тогда забеспокоится! — Ее изящные брови гневно взметнулись, миндалевидные глаза сузились с явной угрозой, после чего она развернулась и ушла.
Не обращая внимания на растерянно-недоуменное выражение лица Одиннадцатого за дверью, она прошла внутрь готовить лекарство. Часть из многочисленных трав она узнала сама, о других же узнала из полученных воспоминаний. Это чувство было причудливым и двойственным, будто нечто в сознании одновременно принадлежало и не принадлежало ей, существовало и словно отсутствовало, неожиданно всплывая в нужный момент. Времени разобраться в этом хаосе не было.
Она сосредоточенно отбирала травы, не позволяя себе небрежности, как вдруг Одиннадцатый откинул занавеску и объявил:
— Ха, получилось!
— Получилось? — Цинчэн вышла за ним, полная сомнений. — Не погас?
— Полыхает вовсю. — На лице Одиннадцатого появилось что-то вроде самодовольства. — Такая мелочь не способна одолеть этого... господина.
Цинчэн скептически приподняла изящные брови:
— Тогда и приготовление пищи, разумеется, тебе по плечу. Вот рис и овощи, славно потрудишься. — Пока Одиннадцатый растерянно застыл, она со всего размаху хлопнула его по плечу, намеренно попав по ране. Когда он вскрикнул от боли: «Ай!», она лишь лучезарно улыбнулась:
— Сначала посмотрим на твои раны.
Одиннадцатый был взбешен, но ничего не мог поделать с ее улыбающимся лицом и лишь смирился с поражением. На его плече и левой руке были легкие раны, причем на левой руке — похуже, изрядно кровоточившая. Цинчэн внимательно осмотрела — рана походила на ножевую. Вопрос вертелся на языке, но она сдержалась, сосредоточившись на осмотре. Его простой черный костюм был сшит из дорогой ткани со скрытым узором облаков и отличного кроя. Отброшенный в сторону длинный лук имел рукоять, оплетенную золотой проволокой, с двумя искусно вырезанными летящими драконами по бокам. Подпоясанный меч излучал сдержанную древнюю элегантность, а острота клинка ощущалась даже сквозь ножны. Ясно было, что вещи эти принадлежали не простолюдину.
Перевязав раны, Одиннадцатый усмехнулся:
— Благодарю.
Цинчэн ответила:
— Не за что. Принесешь готовую еду — сочтем платой за лекарство.
Одиннадцатый покачал головой:
— Острый язык. Ни капельки уступчивости.
Цинчэн собрала со стола лекарства:
— Лестно слышать. Но мы квиты. Не затруднит разжечь огонь и сварить отвар?
— Без проблем. — Одиннадцатый применил прежний трюк: вытащил из дома кувшин вина, плеснул в приготовленную Цинчэн жаровню для отвара, добавил дров — и **переносное огниво** *(火摺子 трут**)* мгновенно вспыхнуло.
Цинчэн наклонилась, разглядывая вино:
— Какое грубое расточительство! Это же отменное лечебное вино, настоянное на множестве целебных трав!
Одиннадцатый удивленно поднял брови:
— Да? — Он налил вина в маленькую чашечку, отпил глоток и через мгновение произнес: — Отменное вино!
Цинчэн, разбуженная любопытством, окунула кончики пальцев в кувшин и лизнула каплю с руки. Всего одна капля — но терпкий аромат трав смешался с чистой крепостью вина, оставив долгое, стойкое послевкусие, от которого на душе стало легко и спокойно.
Она кивнула:
— Действительно хорошее. — Снова протянула руку к кувшину, но вдруг вскрикнула: «А!» — и резко отдёрнула руку. Там, на самом дне, темнел предмет — оказалось, это была змея.
Одиннадцатый присмотрелся и вдруг рассмеялся:
— Разве не ты настаивала это вино? Как же ты тогда змею поймала?
Цинчэн слегка опешила в душе, но тут же бросила на него искоса вызывающий взгляд из-под длинных ресниц:
— У меня свои способы, не твоя забота. Вино стоит того, чтобы его пить! — Так она ловко обошла вопрос, на который не могла ответить.
Одиннадцатый звонко рассмеялся, небрежно налил по чашечке:
— Счастлив знакомству.
Цинчэн взяла поданную чашечку, уголки губ легонько тронула улыбка:
— Судьба свела.
Они подняли чаши, осушили их залпом, а затем с улыбкой показали друг другу пустые донышки. Крепкое вино обожгло горло, но оставило ощущение чистой свежести. Оба почувствовали прилив радости, и ничем не сдерживаемый смех двух голосов заполнил комнату. Вот так.
____________
*Прим.: 火摺子** — **у этого специфического китайского устройства нет единого устоявшегося русского названия. Поэтому перевела, как «переносное огниво». В костюмированных дорамах герои часто используют **火摺子 (huǒzhézi) — это традиционное китайское переносное устройство для получения огня, аналог огнива или трута в европейской традиции. Представляет собой небольшую трубку (часто бамбуковую или металлическую) с плотной крышкой. Внутри находится тлеющий фитиль, изготовленный из легковоспламеняющихся материалов: пропитанной селитрой бумаги, пакли, древесных опилок, сухого мха или гриба-трутовика. Фитиль медленно тлеет внутри герметичной трубки при закрытой крышке (из-за ограниченного доступа кислорода). При резком встряхивании или открытии крышки поток воздуха вызывает яркую вспышку тлеющего фитиля.*
Обновлено: 02.02.2026