В фиолетовом шатре из дымчатого шелка, с подушкой из белоснежного нефрита Цинчэн приподнялась с ложа, но тело её было слабым и безвольным, и она вновь пошатнулась.
Под балдахином висели два ажурных серебряных шарика-курильницы, от которых струился успокаивающий аромат лечебных трав, — неудивительно, что она проспала так долго. С трудом опираясь на кровать, она спустилась на пол и осмотрелась.
В комнате не было вычурных украшений, но повсюду чувствовался изысканный вкус. На длинном столе стояла нефритовая подставка для кистей в форме бамбука, несколько листов белоснежной бумаги, а в широкой чаше из стекловидной глазури с чистой водой плавал одинокий цветок лотоса с простыми листьями и белыми лепестками. Эта чистота и простота дышали изяществом и благородством, наполняя всю комнату утонченной элегантностью. Теплый свет лился через светлые окна на тонко сплетенную бамбуковую циновку, и она вспомнила человека, который привез её сюда. Среди знойного летнего воздуха в глубине души она ощущала странную, тёмную прохладу. Оглядевшись, её взгляд упал на свиток, висевший на стене.
На картине была изображена ночная гладь озера, лунный свет и лотосы. Она стояла посреди залитой светом комнаты, и когда легкий ветерок медленно вплывал в помещение, казалось, что свиток излучает серебряное сияние лунного света, прохладное, утонченное и изящное. Взгляд скользил по оттенкам нежно-бирюзового, очертания были намечены размытыми черными линиями в свободном стиле «сеи», нанесенными щедрыми, плавными мазками, запечатлевшими лунные блики и дуновение ветра в непринужденной манере, погружая в самую глубь ночи, где игра света и тени постепенно растворялась в тихой дали. Под легким ветерком тени танцевали, блики на воде мерцали таинственно. В середине кисть скользила свободно и изящно, но в завершающих мазках проступала тонкая работа в стиле «гунби»: нежные изумрудные стебли, чистые и элегантные лотосы, колышущиеся на ночных бирюзовых волнах, их легкий розовый и белый цвета, подобные круглому жемчугу и гладкому нефриту, были выписаны с филигранной точностью, оживая в удивительно живых позах.
Вдали — разлитое сияние чистейшего света, вблизи — бесконечно очаровательный пейзаж. Стоя перед картиной, будто оказываешься внутри неё, среди лунного света и лотосов, наслаждаясь ветром и луной, — несравненное изящество.
Она постояла перед картиной некоторое время, восхищаясь в душе, как вдруг заметила в конце свитка несколько строк стихов, которые, казалось, описывали изображенный пейзаж:
*Дымкой окутана бледная луна,*
*Луна плывёт, зовёт ветер прохладный,*
*Ветер несёт теням лотоса зелень,*
*На изумрудных волнах застыл лазурный туман.*
Стихи замыкались друг на друга, играя в остроумную цикличность, но ритм был неровным, рифма хромала, и звучали они не слишком благозвучно. Она пробормотала их про себя и нахмурилась, но внезапно в её глазах мелькнуло удивление.
Под стихами была приписка: В ночь середины лета года синю *(Прим.: 60-й год циклического календаря, здесь — указание на конкретный год)* по высочайшему повелению записаны стихи, сочинённые по очереди старшим братом, пятым, девятым и одиннадцатым братьями в беседке Нинцуй *(Прим.: «Застывшая Лазурь»)* в качестве восхваления искусной кисти седьмого брата в живописи.
В месте подписи был начертан один символ — Лин.
Она подняла руку и коснулась этого последнего иероглифа. Его штрихи были резкими и строгими, исполненными непоколебимой гордости, что казалось несколько резковатым на фоне изящной красоты лунных лотосов. Словно при разворачивании свитка, посреди спокойного течения равнинной реки внезапно возникала одинокая вершина, и поток воды обрывался здесь внезапно, поднимая волны, бьющиеся о берег. Однако гора отражалась в воде, а вода несла в себе гору, что составляло невыразимую, особенную духовную основу.
Этот иероглиф, эта подпись — прикосновение к ним почти физически позволяло ощутить остроту силы, вложенной в кисть, словно резцу ножа, что невольно заставляло её вспомнить об одном человеке. Погруженная в неуверенные размышления, она не услышала, как кто-то вошел в комнату.
— Девица Фэн очнулась? — донесся до её ушей мягкий, приятный голос, от которого она вздрогнула и обернулась.
Говорившей оказалась высокая и стройная женщина, которая грациозной походкой приблизилась к ней и с улыбой взглянула на неё. Следовавшая за ней служанка пояснила:
— Это наша госпожа, княгиня Цзинь.
Цинчэн слегка подняла глаза и сложила руки в традиционном приветствии:
— Имею честь видеть княгиню.
Княгиня Цзинь распорядилась служанке:
— Ступай, позови лекаря Чжоу. Скажи, что мне необходимо осмотреть пациентку.
Цинчэн ответила:
— Не смею утруждать лекаря. Я сама немного разбираюсь в медицине, и с моим небольшим недомоганием нет серьёзных проблем.
Княгиня Цзинь слегка удивилась:
— Не думала, что девица Фэн не только прекрасно играет на цине, но и сведуща в искусстве врачевания. Такая утонченная душа и природная мудрость не могут не вызывать восхищения. Но всё же лучше пусть осмотрит, для моего спокойствия. Его Высочество поручил мне заботиться о тебе, так что я не могу относиться к этому спустя рукава.
Цинчэн мягко улыбнулась и не стала больше отказываться:
— Мои умения в игре на цине и в медицине весьма поверхностны, я кое-что умею, но не в совершенстве. В таком случае, побеспокою вас, княгиня.
Княгиня Цзинь рассмеялась:
— Твоё исполнение на цине на реке Чуяньцзян заставило нашего Высочество признать себя побежденным. Теперь в Игэ об этом ходят легенды! Его нефритовая флейта никогда прежде не уступала второго места никому другому. Разве может музыка, удостоившаяся его похвалы, быть обычной или посредственной?
Цинчэн вспомнила одну за другой сцены, что происходили ранее, словно вновь проваливаясь в какую-то нелепую сумбурную пьесу. Оказавшись внутри, она не успевала следить за сменой ролей и поворотами сюжета, словно за быстро вращающимся колесом светильника-вертушки.
Тот миг, когда пальцы коснулись струн, казалось, был предназначен, чтобы вложить всю боль и горечь, копившиеся все эти дни, в единую мелодию, способную прорвать самые небеса. Когда острые струны рассекли кожу, и брызнула кровь, в сердце неожиданно наступило невероятное облегчение. Она слегка сжала руку, и на кончиках пальцев ранка отозвалась смутной болью.
Цинчэн тихо вздохнула про себя и взглянула на картину:
— Настроение, заключенное в пейзаже, и чувства, выраженные музыкой циня, исходят из сердца человека. В тот момент я всей душой стремилась к победе, звуки циня были слишком резкими и обнаженными, лишенными гармонии, полными горечи и негодования. Боюсь, Седьмой Высочество на самом деле счел недостойным аккомпанировать такой игре.
Княгиня Цзинь ответила:
— Хотя я и не слышала ту мелодию, но раз он дал ей оценку в четырех иероглифах: «дух меча и сердце циня» *(Прим.: «Цзянь дань цинь синь» — идиома, описывающая сочетание отваги воина и утонченности музыканта)*, значит, она, вероятно, была печальной, но не ранящей, страстной, но не неистовой, что и вызвало его искреннее восхищение. — Заметив, что Цинчэн смотрит на картину, она добавила: — Это работа кисти Седьмого Высочества, на ней изображены лотосы на озере Сянью в наших владениях. Если тебе станет скучно, можешь прогуляться там. Как раз эти дни лотосы готовы распуститься, кажется, вот-вот расцветут.
Цинчэн заметила:
— Кажется, картина и стихи принадлежат разным авторам.
Княгиня Цзинь, взглянув на стихи, рассмеялась:
— Если говорить об этих стихах, то это забавная история. Это было в том году, когда мы пригласили Императора и всех Высочеств в наши владения полюбоваться лотосами. Все были в настроении и выпили лишнего, и Высочество в подпитии создал эту картину. Наследный принц и остальные, находясь рядом, сочинили эти строки экспромтом, сцепляя их по очереди. Не знаю уж как, но Император их услышал и немедленно приказал: «Записать эти неуклюжие стихи на картине и вывесить, чтобы они сами посмотрели на них, когда протрезвеют». Из присутствовавших только Принц Лин не был пьян, вот он и взял кисть, чтобы записать их на свитке. Спустя несколько дней Наследный принц и другие снова посетили наши владения, и как только Одиннадцатый Высочество увидел стихи, он тут же выплюнул чай, воскликнув: «Сколько же прекрасных строк было той ночью, почему записали именно эти кривобокие?» Принц Лин взглянул на него и ответил пару словами: «По высочайшему повелению». В конце концов, они настояли, чтобы картину больше не вывешивали в главном зале, и волей-неволей пришлось перенести её сюда. Если вспоминать, то это было несколько лет назад. Лотосы на озере Сянью цветут прекрасно каждый год, но такого оживления с тех пор уже не бывало.
Цинчэн снова пробежалась глазами по стихам и с легкой улыбкой промолвила: — Так это почерк Принца Лин? А я-то думала, что иероглиф «Лин» — это имя того, кто сочинил стихи.
Княгиня Цзинь ответила:
— Это и есть личное имя Принца Лин. В ныне правящем императорском клане Е Принц Лин является четвертым по старшинству, принадлежит к поколению «Тянь» и носит единственное имя «Лин».
В глазах Цинчэн вспыхнул луч света, она крепко сжала руку у себя в боку, затем разжала пальцы и прикоснулась к груди. Сердце её забилось чаще, переполненное волнением и радостью, она едва сдержалась, чтобы не выкрикнуть вслух три слова: «Е Тянь Лин»!
Как раз в этот момент прибыл лекарь. Княгиня Цзинь сказала:
— Тебе всё еще нехорошо? Пусть лекарь немедленно осмотрит тебя.
— Благодарю вас, княгиня. — На лице Цинчэн расцвела улыбка. Неужели в мире возможны такие совпадения?
Лекарь поклонился княгине Цзинь, подошел, чтобы провести диагностику по пульсу. Тщательно проверив пульс на обеих руках, он выписал рецепт и удалился, склонив голову.
Княгиня Цзинь распорядилась той самой служанке:
— Фэйэр, ступай с лекарем Чжоу приготовить лекарство, и смотри, не допусти оплошности.
Фэйэр, согласившись, вышла вместе с лекарем. Снаружи донеслись звуки приветствий, словно кто-то тихо о чем-то спросил, после чего лекарь Чжоу ответил: «... у этой девицы слабость сердца и недостаток ци крови, истощение и нехватка жизненных сил. В последнее время, боюсь, она также перенесла некоторые тяготы и усталость, но после нескольких дней регулирования и восстановления все будет хорошо».
Голос, подобный теплой яшме, произнес:
— Понятно. Тщательно приготовь лекарство, затем пройди вперед для получения награды. — Вслед за этими словами шаги приблизились.
Княгиня Цзинь поднялась и вышла встретить:
— Это Высочество вернулся.
Теплый ветерок с сада донес несколько цветочных лепестков и листьев с террасы. Е Тянь Чжань шагнул внутрь из-за занавеси, с легкой улыбкой на губах. Улыбка его была ясной, как луна, и мягкой, а сам он стоял подобно цветущей орхидее или нефритовому дереву, весь его элегантный и одаренный облик дышал утонченностью, способной радовать сердце и услаждать взор. Возможно, солнечный свет был слишком ярок, заставив Цинчэн слегка отвести взгляд, избегая его глаз.
— Самочувствие улучшилось? — Теплый голос Е Тянь Чжаня заставил её сердце сжаться. Она спокойно сделала реверанс:
— Благодарю Седьмого Высочество за милость спасения.
Е Тянь Чжань ответил:
— Пустяковая услуга, к чему благодарности? Тем более что «у стоп Сына Неба, в пределах императорской столицы нашлись те, кто попрал законы, злоупотребляя властью и положением, творя злодеяния и принуждая добропорядочных женщин к разврату». Я, хоть и удостоенный небесной милости и обладающий поддержкой простого народа принц, никак не мог оставаться в стороне. — В его голосе сквозила легкая усмешка, но она не вызывала неловкости, звуча естественно, как обычная беседа.
Цинчэн не ожидала, что он дословно процитирует её слова с лодки, и должно ответила:
— Для Седьмого Высочества это возможно пустяк, но для нас, женщин, это великая милость. Благодарить всё же следует. — Она подняла голову и обнаружила, что княгиня Цзинь и служанки незаметно удалились, и в комнате остались только они вдвоем.
Е Тянь Чжань сказал:
— Раз уж я взялся за это дело, то ни один человек из Банды Чанмэнь и заведения «Небесные Танцы» в Тяньду не уйдет. Большинство уже заключено под стражу. Если ты чувствуешь себя достаточно хорошо, я могу проводить тебя, чтобы ты посмотрела, не упустили ли мы кого-то.
Цинчэн немедленно ответила:
— Тогда поедем сейчас.
Стражи княжеской резиденции подготовили лошадей — статных скакунов с золотыми удилами и нефритовыми седлами, явно отборных кровных коней. Е Тянь Чжань взглянул на Цинчэн и, обернувшись, распорядился:
— Сегодня приготовьте повозку.
Цинчэн сказала:
— Я умею ездить верхом.
Е Тянь Чжань мягко улыбнулся:
— В таком случае, подберите лошадь поспокойнее и поменьше.
Цинчэн подошла и погладила шею коня, слегка подняв взгляд:
— Не нужно. — Ведь не будет же так, чтобы всегда и везде специально для тебя подбирали лошадей и готовили экипажи. Она окинула лошадь оценивающим взглядом. Не думала, что навыки, приобретенные когда-то на прогулочном манеже, пригодятся здесь. Она выдохнула, вставила ногу в стремя и, опершись рукой о круп лошади, с легким усилием перекинулась через седло. Конь беспокойно дёрнулся под увеличившимся давлением её рук при подъеме, и её тело качнулось в сторону, но она, стиснув зубы, задействовала мышцы поясницы и ловко, уверенно уселась в седле. Опустив взгляд, она увидела одобрительную улыбку Е Тянь Чжаня, а на ладонях уже выступила испарина.
Е Тянь Чжань принял из рук стражника поводья, ловко поправил одежду и взлетел в седло:
— Поехали.
Цинчэн мягко натянула поводья. Е Тянь Чжань, казалось, подстраиваясь под неё, двигался неспешной рысью, не ускоряясь. Лишь спустя некоторое время, убедившись, что она немного освоилась с лошадью, он увеличил скорость.
Цинчэн по дороге разглядывала Игэ. Она видела, что улицы шириной почти в сто шагов были застроены лавками и торговыми рядами по обеим сторонам. Пешеходы сновали туда-сюда, купцы толпились как тучи, лавочники зазывали гостей и расхваливали товар. В этой су́толоке *(беспорядочном хождение, толкотне)* и оживлении часто мелькали торговцы-кочевники и женщины-кочевницы в ярких и своеобразных нарядах, добавлявших оживления и без того процветающему городу.
Проезжая мимо нескольких роскошных зданий, она заметила одно с большими иероглифами «Небесные Танцы», написанными золотом по красному, с изысканным оформлением сверху донизу. ещё угадывались следы былого великолепия: роскошные экипажи, породистые кони, прекрасные обитательницы. Однако два ярких белых креста печатей беспощадно опечатали эту резную балюстраду и расписные стены, а у входа стояли несколько стражников в черной униформе с доспехами.
Е Тянь Чжань последовал за её взглядом и сказал с улыбкой:
— Не прошло и двух дней с момента закрытия «Небесных Танцев», а уже даже правый министр Вэй Цзунпин изъявил желание вмешаться. Это тянет за собой множество разбирательств.
Цинчэн мысленно вздохнула. Всего один шаг — и она оказалась бы сейчас там. Так или иначе, она испытывала благодарность за помощь Е Тянь Чжаня и сказала:
— Боюсь, я доставила тебе немало хлопот.
Е Тянь Чжань ответил:
— Не беспокойся. Не все хлопоты являются лишь хлопотами. У всего есть свои плюсы и минусы.
В этот момент у городских ворот внезапно поднялся шум. Стражи, охранявшие ворота, оттеснили прохожих алебардами, насильно расчищая путь. Несколько породистых коней промчались галопом, поднимая клубы пыли.
Сидящие на них молодые люди в расшитых узорами одеждах и нефритовых поясах, видные и надменные, погоняли лошадей хлыстами. Там, где они проносились, люди в панике спешно расступались, но они даже не сбавили скорость, промчавшись вихрем мимо.
Цинчэн не ожидала, что они понесутся прямо на них, и не успела увернуться. Лошадь под ней внезапно испугалась, взвилась на дыбы с пронзительным ржанием. К счастью, Е Тянь Чжань с быстрой реакцией успел схватить её поводья. Лошадь несколько раз фыркнула, беспокойно забив копытами, и лишь через некоторое время успокоилась.
Едва не случившись суматохи, Цинчэн нахмурилась и посмотрела вперед. Те люди уже отъехали на несколько шагов, но один из них резко натянул поводья, развернулся и остановился:
— Седьмой брат! Это вы? — То был Е Тянь Ли.
Как только он остановился, остальные тоже осадили коней и, увидев Е Тянь Чжаня, один за другим спешились:
— Приветствуем Седьмое Высочество!
Е Тянь Чжань бегло окинул их взглядом — всё это были отпрыски аристократических семей, привыкшие к буйному поведению, неудивительно, что они совершенно не сдерживались. Его брови едва заметно дрогнули, но он не стал их отчитывать, лишь с легкой улыбкой произнес:
— Не стоит. — Затем спросил Е Тянь Ли: — Куда это вы? Не боитесь напугать прохожих, несясь по городу без оглядки?
Е Тянь Ли разглядывал Цинчэн и, узнав её, улыбнулся:
— Так это девица Фэн? Прошу прощения, только что немного разогнались, испугали вашу лошадь. — Затем обратился к Е Тянь Чжаню: — Только что вернулись из Шанлиньюаня *(Прим.: Императорский охотничий парк)*. Сегодня компания подстрелила леопарда, все в возбуждении, вот и забыли об осторожности. Седьмой брат прав. — К его седлу было приторочено немало дичи, кажется, добыча и вправду была богатой.
Е Тянь Чжань сказал:
— Целый день скачешь во весь опор, как бы не узнала об этом госпожа Шуфэй *(Прим.: титул матери Е Тянь Ли, одна из императорских наложниц)*, снова будет отчитывать.
Е Тянь Ли рассмеялся:
— Значит, не дадим матушке узнать! Седьмой брат, куда путь держите?
— В Столичное Управление, — ответил Е Тянь Чжань.
Е Тянь Ли помахал рукой остальным:
— Вы идите вперед, в заведении «Шанлэфан» распорядитесь приготовить дичь, подготовьте вино и закуски! — Те согласились и ускакали. Е Тянь Ли повернулся и сказал: — Все эти мятежники из Банды Чанмэнь уже задержаны? Я поеду с вами, посмотрю. Седьмой брат, я слышал, Вэй Цзунпин хочет выгородить Го Ци?
— Это нельзя назвать выгораживанием, — сказал Е Тянь Чжань, и они медленно поехали рядом. — Он просто хочет замять это дело. — Среди той компании, кстати, был и старший сын клана Вэй — Вэй Цянь. Его отец ломает голову над делом, а этот молодой господин, напроказив, вовсю веселится. Видимо, иметь отца, входящего в тройку высших сановников, и сестру-жёнку наследного принца действительно позволяет спать спокойно.
— Неужели клан Вэй действительно замешан в этом деле? — сказал Е Тянь Ли. — Они ведь не ожидали, что Седьмой брат немедленно доложит отцу-императору и потребует тщательного расследования! Хм! Неужели Го Ци всё ещё надеется прикрывать «Небесные Танцы»?
Е Тянь Чжань усмехнулся:
— Стоило тебе вернуться во дворец, как ты сразу подал императору жалобу на то, что «Небесные Танцы» потревожили матушкину лодку. Как после этого избежать тщательного расследования? Да еще вдобавок торговля женщинами — как Го Ци может устоять? Разве он не станет перекладывать вину на клан Вэй? Вэй Цзунпин верно рассчитал, что сейчас, во время войны с тюрками, отец-император не станет легкомысленно раскачивать политическую ситуацию, и хочет затянуть дело, превратив большое в маленькое, а маленькое — в ничто.
Цинчэн молча слушала и на этом месте невольно взглянула на Е Тянь Чжаня. Его ясный профиль, прекрасный как нефрит, внезапно совпал с самым глубоким образом в её сердце, заставив его сжаться от острой боли. Она рассеянно смотрела на знакомые черты лица, выражение, его стройную фигуру в седле, и совсем не расслышала, что они говорили дальше, а также не заметила, как Е Тянь Чжань бросил на неё преднамеренный или случайный взгляд, после чего в уголке его губ промелькнула улыбка, подобная весеннему ветерку.
Через массивные решетки тюрьмы Столичного Управления Цинчэн снова увидела Ху Саньнян.
В отличие от других, её содержали в одиночной камере. Она сидела, прислонившись к стене, вялая и подавленная. Даже в таком жалком состоянии от неё веяло мягкой, бескостной соблазнительностью, порочным и волнующим очарованием. Услышав шаги, она подняла голову и, увидев Цинчэн, не скрывая, метнула на нее взгляд, полный ненависти. Цинчэн постояла снаружи, взглянула на нее, и та язвительно сказала:
— Не думала, что на этот раз споткнусь о такую девчонку, как ты. Кто ты вообще такая, что смогла поднять на нас Столичную стражу и Войска божественной стратегии *(Прим.: шэньцэцзюнь — элитные императорские войска)*? Действуешь так жестоко, неужели хочешь полностью уничтожить Банду Чанмэнь?!
Цинчэн лишь почувствовала, что это очень забавно. Столичная стража и Войска божественной стратегии — она ещё не знала, что это такое. Тот, кто поднял войска для окружения и подавления, должно быть, Е Тянь Чжань. Она слегка повернула голову, но увидела лишь его элегантную, мягкую улыбку, безмятежную и легкую, как облако.
Она покачала головой и сказала Ху Саньнян:
— Я никто. Вы просто совершили слишком много зла, и расплата настигла вас. Даже если бы сегодня не было меня, вы всё равно закончили бы так. Но если бы я и вправду могла поднять Столичную стражу и Войска божественной стратегии, то уничтожить Банду Чанмэнь было бы правильным делом. Разве можно оставлять вас продолжать вредить женщинам?
Ху Саньнян поднялась в камере, её глубокие прекрасные глаза пристально смотрели на нее:
— Я, Ху Саньнян, запомню тебя!
Цинчэн спокойно стояла на месте, её безмятежное выражение встретилось с тем взглядом. Ненависть, столкнувшись с ясной чистотой в её глазах, бесследно рассеялась, не найдя пристанища. Она равнодушно произнесла:
— В таком случае, благодарю. Но я не собираюсь запоминать тебя.
Сказав это, она повернулась к Е Тянь Чжаню:
— Всех, кого я знаю, здесь больше нет, остальных я не видела.
Е Тянь Чжань всё это время был рядом и кивнул:
— Тогда пойдем.
Выйдя из тюрьмы, он заметил:
— Судя по внешности и одеянию, эта женщина не похожа на уроженку Центральных равнин, скорее на хужэнку *(Прим.: женщину-кочевницу или иноземку)*.
Цинчэн покачала головой:
— Я не знаю её происхождения. Но, похоже, она занимает особое положение в Банде Чанмэнь.
Е Тянь Чжань сказал:
— С тех пор как Восточный Тюркский каганат покорился, за эти годы многие кочевники с севера пустыни и из западных краев вели торговлю. Сейчас в Тяньду это не редкость, в танцевальных заведениях часто встречаются хужэнки. Если говорить откровенно, это действительно вносит некоторый беспорядок.
Цинчэн между делом заметила:
— Торговые взаимоотношения взаимовыгодны. То, что различные государства приходят торговать, свидетельствует о силе и процветании Небесной династии, которые привлекают их. Чем больше людей приходит, чем больше товаров обменивается и прибыли приносится, тем больше это будет способствовать процветанию Небесной династии в будущем. Укреплять основы государства, налаживать связи со всеми сторонами света — вот путь к могуществу и устойчивости. Кроме того, торговля на самом деле позволяет контролировать другие страны легче, чем война.
Е Тянь Чжань остановился и посмотрел на неё:
— Это довольно необычная точка зрения.
Циньчэн слегка приподняла бровь и с легкой улыбкой ответила:
— Я просто высказала свое мнение, прошу не судить строго. Действительно, большое скопление людей часто приводит к беспорядкам.
В это время Е Тянь Ли вернулся из другой части тюрьмы, смеясь:
— Седьмой брат, ты даже певиц из «Небесных Танцев» арестовал. Там целая стая плачущих и причитающих девиц, редко увидишь такое зрелище в тюрьме.
Е Тянь Чжань мягко улыбнулся:
— По правде говоря, они просто пострадали за компанию. Среди них мало кто действительно связан с этим делом. Через несколько дней, если ничего не обнаружится, их отпустят.
— Седьмой брат галантен к прекрасному полу, — усмехнулся Е Тянь Ли. — Как планируешь вести дело?
Е Тянь Чжань ответил:
— В конце концов, Столичная стража находится в ведении пятого брата. Я лишь временно исполняю его обязанности, пока он с войсками. Следует дождаться его возвращения для окончательного решения, если только не последует иного указа от отца-императора.
Циньчэн непроизвольно слегка нахмурилась. Е Тянь Чжань взглянул на неё:
— Не волнуйся, если уж я взялся за дело, то доведу его до конца. Тем более, это было условием нашего спора — я обязан дать тебе ответ.
Взгляд Циньчэн ненадолго задержался на его глазах, затем она опустила веки:
— Я повторю свои слова: благодарю Седьмое Высочество.
Эти ясные и мягкие глаза по-прежнему обжигали ей душу болью. Она ненавидела свою слабость — могла спокойно смотреть в глаза любому, кроме этой идентичной нежности перед ней. Она напоминала ей боль обманутых прекрасных снов, боль, что незаметно заполняла сердце колючими терниями, постепенно увлекая в пучину удушья.
Лишь когда хочешь забыть, но не можешь, понимаешь, что память, погребенная под равнодушием, уже проникла в плоть и кровь, и каждое прикосновение к ней разрывает сердце и душу.
____________
*Делитесь своим мнением. Оставляйте комментарии.*
Обновлено: 02.02.2026