Глава седьмая: Пощечина
Предрассветная тишина пятницы была обманчивой. Она висела над аулом не мирным покоем, а зловещим затишьем перед бурей. В доме Сулеймана все уже шевелилось с ночи. Зарезанный баран — дорогое, но обязательное в таких случаях угощение — уже висел в кладовой. Запах крови и свежего мяса смешивался с запахом страха, густым и тягучим.
Руслан и Тимур ушли вчера поздно, оставив после себя вихрь противоречивых чувств. Асие, убирая посуду, дрожащей рукой нашла под печью смятый клочок бумаги. В спешке, на коленях, развернула его. Кривой, торопливый почерк: «Завтра, у реки. На рассвете. Я буду ждать. Р.»
Эти слова горели в ее кармане, как уголь. Они были и надеждой, и приговором. Встретиться с ним накануне сватовства — безумие. Позор, который не смоют даже горные реки. Но и мысль о том, чтобы не пойти, казалась предательством — предательством того единственного луча, что светил ей в кромешной тьме.
Ночь прошла в мучительных метаниях. Рассвет застал ее на ногах, с лицом, опухшим от слез и бессонницы. Она слышала, как отец, уже выпивший для храбрости, отдавал матери последние указания. В ее душе что-то оборвалось. Страх был велик, но отчаяние оказалось сильнее.
Когда Сулейман вышел во двор проверить, готов ли дастархан для гостей под навесом, Асие, собрав последние остатки сил, выбежала за ним. Она упала перед ним на колени прямо в пыль, схватив его за полу старой телогрейки.
— Папа! Батя! — голос ее был хриплым от слез. — Не выдавай меня за него! Умоляю тебя! Он мне совсем не нравится! Я боюсь его! Он недавно сватался и к Аминат, и к Зумурат — их за него не отдали! Все знают про его дурной нрав, про то, как он пьет! Пожалей меня, отец! Не губи мою жизнь!
Она припала лбом к его грубым сапогам, рыдая.
— Разреши мне пойти учиться! Я стану учительницей, буду деньги присылать, буду тебе опорой! Клянусь! Только не отдавай меня за него!
Тишина, наступившая после ее слов, была страшнее любого крика. Асие видела, как его ноги в сапогах застыли. Затем они отступили на шаг. Она подняла заплаканное лицо.
Сулейман стоял над ней, и лицо его медленно наливалось густой, багровой злобой. Глаза стали маленькими, свинцовыми щелочками.
— Ах ты… бесстыжая! Неблагодарная тварь! — выдохнул он хрипло, и слюна брызнула из уголка рта. — Я тебя кормлю, пою, растил, а ты… смеешь перечить?! Смеешь позорить выбор отца?!
Его рука, тяжелая и жилистая, взметнулась в воздухе и со всей силой врезалась ей в щеку.
Звук был глухим, влажным, ужасным. Мир для Асие на мгновение погас, наполнившись только звоном в ушах и острой болью, разлившейся по всему лицу. Она не удержалась на коленях и отлетела в сторону, ударившись плечом о каменную ступеньку крыльца.
Из дома выбежала мать. Увидев дочь, прижавшую ладонь к распухающей щеке, и разъяренного мужа, она вскрикнула и сделала шаг вперед.
— Сулейман, что ты…
— Молчать! — заревел он, и Зухра замерла, будто вкопанная, страх сковал ее ноги. Она не посмела подойти к дочери, только сжала кулаки у рта, и по ее лицу потекли беззвучные слезы.
Сулейман наклонился, схватил Асие за волосы и с силой дернул наверх. Она вскрикнула от новой, дикой боли.
— Чтобы духу твоего здесь не было до вечера! — прошипел он, волоча ее к маленькому каменному подвалу, где хранили картошку и соленья. — Подумаешь о своем поведении! Без благ своих отцовских!
Он откинул тяжелую деревянную дверь, втолкнул ее в темную, сырую яму и захлопнул засов с грохотом.
— До прихода гостей не кормить и не выпускать! — рявкнул он в сторону матери. — И запомни, жена: если ослушаешься, если только пикнешь — я и тебя побью. А ее… — он ткнул пальцем в сторону подвала, — ее собственными руками в реку брошу! Не хватало мне позора на голову от сучки непутевой!
Дверь захлопнулась. Свет исчез, осталась только узкая полоска под дверью и запах сырости и земли. Асие сползла по стене на земляной пол. Щека горела огнем, в голове гудело от удара. Но физическая боль была ничто по сравнению с ледяным ужасом, проникшим в самое нутро. Он бросит ее в реку. Он мог. Он был в таком бешенстве, что был способен на все.
Она сжалась в комок в темноте, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Потом услышала тихие, прерывистые всхлипы матери за дверью. Мать плакала, но не смела открыть засов.
Асие закусила губу до крови, чтобы не закричать. В кармане жгло бумажку — приглашение на рассвет, который уже давно наступил и прошел без нее. Руслан ждал. А она сидела в темноте, избитая, запертая, проданная.
Единственной мыслью, которая крутилась в воспаленном сознании, теперь была не мольба, а горькое, ясное понимание: так больше нельзя. Ни минуты. Но как вырваться из этого каменного мешка?
Обновлено: 22.01.2026