И я хочу учиться
Чэн-сюцай отреагировал мгновенно. Не теряя ни секунды, он набросился на старшего брата:
— Что это за балаган? Ты что, решил меня за нос водить?
Обычно он держался с достоинством учёного мужа и изъяснялся исключительно на гуаньхуа — официальном наречии, но сейчас, захлестнутый эмоциями, сорвался на грубый сычуаньский диалект.
— Не ты ли сам… — начал было старший брат, но под испепеляющим взглядом сюцая сник и угрюмо пробормотал: — Бес попутал. Хотел выставить этого негодяя в дурном свете.
— Что за вздор, брат! — картинно сокрушался Чэн-сюцай. — Как мне теперь людям в глаза смотреть?
— Эх… — Старший Чэн повесил голову. — Вчера нога так ныла, я и правда подумал — перелом.
— Подумал он! И решил опозорить меня вместе с собой! — палец Чэн-сюцая, указующий на брата, дрожал от негодования. — Ввел меня в заблуждение, опорочил мое имя!
— Ладно, будет вам, — вмешался Чжоу Байху. Он досмотрел представление до конца и решил, что пора сглаживать углы. — Главное, что нога у Чэн Лаоди цела. Это же благая весть.
— Истинно благая! Просто ложная тревога, — с облегчением подхватил помощник сотника. — Теперь все могут расходиться по домам.
— Как это расходиться? — возмутился Су Юцай. Он до последнего сдерживал гнев, но сейчас прорвало. — Они нас ложно обвинили, оклеветали! Мы подадим жалобу в уездную управу! Пусть сам уездный начальник рассудит!
— Прекрати. Не раздувай пламя, господин Чэн здесь ни при чем, его самого ввели в заблуждение, — Чжоу Байху строго одёрнул братьев Су, а затем перевел тяжёлый взгляд на Чэн-сюцая. — На этом всё. Пусть никто больше не вспоминает об этом деле.
Он обвёл суровым взором обе семьи и повысил голос, так что эхо отразилось от карнизов:
— Иначе мы поднимем все счета — и старые, и новые — и рассчитаемся разом!
Впервые Чжоу Байху говорил с такой жесткостью.
— Раз господин сотник так повелел, я не смею ослушаться, — Чэн-сюцай первым пошел на попятную. — Произошло досадное недоразумение. В другой раз я устрою пир и лично принесу извинения.
— Вот и славно, — кивнул Чжоу Байху и бросил помощнику: — Проводи господина Чэна.
— Прошу простить! — Чэн-сюцай сложил руки в церемониальном жесте и, даже не садясь в паланкин, поспешно удалился.
Семейство Чэн уныло потянулось следом.
— И мы им всё так и спустим? — кипел от негодования Старший дядя.
— А чего ты хочешь? — вздохнул Чжоу Байху. — Как бы он ни был неправ, он — сюцай. Если дело дойдет до уездного суда, вам, простым военным, ничего хорошего не светит.
— Вовсе нет! В «Уложении Великой Мин» четко сказано: за ложное обвинение полагается зеркальное наказание, да ещё в тройном размере… — начал цитировать Су Юцай, знавший законы назубок.
— Хватит уже, «знаток», — отмахнулся сотник. — Что белое, а что черное — решают господа чиновники. Какая тебе, вечному школяру, польза от зазубренных параграфов?
Су Юцая словно ножом в сердце ударили, и он умолк.
Дядя, однако, не унимался:
— Но можно же дойти до инспектора по образованию! Лишить его звания!
— Невозможно. Формально он жалобу не подавал, бумага не написана. На каком основании ты его обвинишь? — покачал головой Чжоу Байху. — К тому же, все чиновники вышли из сюцаев. Думаешь, они позволят гарнизонной солдатне унижать «своего»? Это же подрыв устоев!
— Эх… — Дядя понимал, что сотник прав, но обида жгла изнутри. — Господин, он же нас чуть по миру не пустил!
— Знаю, — Чжоу Байху сочувственно похлопал его по плечу. — Как говорят: «Нынешний государь жалует учёных, а солдат чтит хуже псов». Времена такие, ничего не попишешь.
Помолчав, он добавил веселее:
— Хочешь утереть им нос? Пусть твой Чуньгэ тоже сдаст на сюцая. Вот тогда я с удовольствием заставлю семейство Чэн узнать, что такое настоящее правосудие!
Чуньгэ (Су Мань) — старший внук семьи Су, сын Дяди. Он учился в престижной школе «Тайпин Шуюань» и приезжал домой лишь раз в месяц.
— Да… — на лице Дяди появилась слабая улыбка. — Чуньгэ старается. Надеюсь, в следующем году он не опозорит нас, военных.
— Жду не дождусь! — махнул рукой Чжоу Байху. — А теперь веди своих домой поесть, а то время уже к полудню, в поле опоздаете.
За воротами управы тянулась узкая дорога, вымощенная каменными плитами. Ступени то взбегали вверх, то спускались вниз, извиваясь вдоль берега реки Чишуй. С обеих сторон нависали потемневшие от времени деревянные дома на сваях. Они стояли так плотно, что, подняв голову, Су Лу видел лишь узкую полоску неба.
Весь Эрлантань лепился к речному склону, повторяя его рельеф, оттого и казался таким тесным.
Воздух был пропитан кисловатым, пьянящим духом — запахом бродящего зерна. Местная вода и почва идеально подходили для виноделия, поэтому в городке работало множество винокурен, и почти каждая семья кормилась этим ремеслом.
Поначалу этот запах казался Су Лу невыносимым, но со временем он привык.
Солнце уже поднялось высоко. Взрослые ушли на уборку урожая, и на улицах остались лишь голозадые детишки.
Су Лу и Су Тай шли позади, слушая ворчание старших.
— Задыхаюсь от злости! Почему мы их так просто отпустили? — хмурился Су Юцай.
— Кто сказал «просто»? Погоди, вот сдаст Чуньгэ экзамен, я им покажу, где раки зимуют! — Дядя с силой хлопнул Младшего брата по спине. — А ты впредь будь умнее, Третий!
— Угу… — понуро кивнул Младший дядя, смирный, как перепёлка.
— Хорошо, что хоть Цюгэ оказался башковитым и спас нас, — смягчился Дядя. Он достал пару монет и купил у уличного торговца «Гао-Горбуна» два е-эр-ба — пирожка в листьях — в награду племянникам.
— Цюгэ, как ты их раскусил? — спросил он, передавая угощение.
Су Лу, с наслаждением жуя мягкий, ароматный пирожок из клейкого риса, ответил:
— Я точно помнил: Второй брат даже не коснулся этого старого плута.
Он подробно описал свои наблюдения.
— Ишь ты, память-то какая острая стала, — удивился Дядя.
Су Лу кивнул. После перерождения его разум действительно прояснился. Сейчас в нём сочетались ясность мышления взрослого и цепкая память подростка — гремучая смесь.
Но кое-что он оставил при себе. Он знал, что на второй день после перелома отек достигает пика, и боль становится адской при малейшем движении. Нога же Старшего Чэна была туго перебинтована, но не отекла, а сам «пострадавший», когда думал, что на него не смотрят, двигал ею совершенно свободно, без тени страдания на лице.
Именно эти медицинские детали и убедили Су Лу в том, что это спектакль.
Городок был маленьким, и за разговором они быстро дошли до дома.
Усадьба семьи Су стояла на более пологом участке склона, поэтому была просторнее соседских.
Первый этаж, по местной традиции, был нежилым: там держали птицу, хранили инструменты и утварь. Жилые помещения располагались наверху.
Поднявшись по скрипучей лестнице, они оказались на веранде, объединявшей семь комнат буквой «П». Центральный зал и боковые флигели образовывали подобие внутреннего дворика — роскошь по местным меркам. Таких домов в Эрлантане было не больше десятка. Это напоминало о былом достатке семьи, сумевшей выучить два поколения грамоте.
Однако после того как деда лишили должности, дом пришел в упадок, и повсюду царило запустение.
Услышав шаги, из главного зала выбежала девчушка с тремя торчащими косичками и лицом круглым, как полная луна.
— Третий брат вернулся! — зазвенел её тоненький голосок.
Она с разбегу обняла ногу Су Лу и ловко, как обезьянка, полезла вверх.
— Цзиньбао, погоди, я грязный, — подхватил её Су Лу. Это была Цзиньбао, младшая дочь Дяди, его любимица.
Тетушка (сестра отца) вышла следом, схватила племянников за руки:
— Сягэ, Цюгэ, вы целы?
— Пока я рядом, разве могло быть иначе? — важно надул щеки Дядя.
— Сколько?! Сколько мы им заплатили?! — пронзительный вопль жены Дяди разорвал тишину.
Она была статной, даже красивой женщиной, но стоило ей открыть рот, как всё очарование исчезало без следа.
— Ни гроша не отдали! Всё уладили! — Дядя гордо ударил себя в грудь. — Ну что, каков твой муж?
— Молодец! Орел! — Жена Дяди облегченно выдохнула и тоже похлопала себя по пышной груди. — Быстро едим и в поле!
В главном зале у очага сидели дедушка и бабушка.
Дед Су, сухой и жилистый старик, выслушал рассказ сына молча, лишь серьезно кивал, пережевывая лист бетеля.
Бабушка же, добрая, но глухая как пень, тут же ухватила внука за руку.
— Внучок, вас там не били?
— Бабушка, с нами всё хорошо! — прокричал ей в ухо Су Лу.
— Что? В доме завелись мыши? — всполошилась старушка. — Надо купить отравы у разносчика.
— Какие мыши?! Мама! Цюгэ говорит, что он цел! — гаркнула Тётушка.
— Не спал всю ночь? Бедный… Пусть поест и ложится, не надо ему в поле, — жалела внука бабушка.
— От волнения слух совсем пропал, — вздохнула Тётушка.
— Да, от гаоляна в туалет ходить тяжко, — невпопад пожаловалась бабушка. — Невестка, ты бы хоть бобовой муки в лепешки добавляла!
— Нам надо старый гаолян доесть, скоро новый урожай, — отрезала Жена Дяди, ставя на стол корзину с дымящимися лепешками.
— Цюгэ ищет новую маму? Вот это дело! — просияла бабушка.
Жена Дяди лишь закатила глаза.
Тётушка налила всем жидкой гаоляновой каши и поставила миску солений — вот и весь завтрак.
За едой Жена Дяди снова попыталась выведать у Младшего, за что же его побили, но тот хранил тайну крепче государственной. Тогда она переключилась на Су Юцая.
— Второй, ты же человек книжный, учёный. Как можно было в драку лезть? А если бы нас на деньги выставили, как бы мы жили?
Дед с бабкой от дел отошли, и всем хозяйством заправляла она. Су Юцай лишь виновато кивал, обещая впредь быть сдержаннее.
— Чушь собачья! — вдруг рявкнул Дед, грохнув палочками об стол. — Мужик, который драться не умеет — не мужик! Голова с плеч — всего-то дырка с чашку размером! Чего бояться?!
— Ладно, ладно, батюшка, не кипятись, — Дядя поспешно поднял упавшие палочки, обтёр их и вернул старику.
— Не буду есть! Сыт по горло! — Дед махнул рукой и, заложив руки за спину, ушел гулять.
Братья Су приуныли. Дед всегда был гордым, и ему, бывшему офицеру, тяжелее всех было глотать обиды.
Когда старик вышел, Жена Дяди продолжила воспитательную беседу:
— И ты, Цюгэ. Ты уже большой. Будешь бездельничать — снова в историю влипнешь.
— Разве Тётушка дает мне бездельничать? — обиделся Су Лу. — Я каждый день работаю.
— Он только два дня лежал после теплового удара, а так всегда при деле, — вступилась Тётушка.
— Я же о его благе пекусь, — покосилась на неё Жена Дяди. — Но так дальше продолжаться не может.
Она многозначительно посмотрела на мужа. Дядя кашлянул и обратился к Су Юцаю:
— Второй, тут такое дело… Мы договорились с мастером Ци. В праздник Чунъян, когда начнётся «сброс песка», Цюгэ пойдет к нему.
— Что такое «сброс песка»? — шепотом спросил Су Лу у брата.
— Это начало виноделия. Зёрна гаоляна мелкие и красные, когда их засыпают в ямы, это похоже на песок. Отсюда и название, — так же тихо пояснил Су Тай.
— А… — Су Лу нахмурился. — Так это работа для чернорабочих?
— Именно, — кивнула Жена Дяди. — Пойдёшь в ученики. Три года обучения, зато потом сможешь приносить копейку в дом.
— Что? — кусок лепешки встал у Су Лу поперек горла.
Его мнения никто не спрашивал. Все смотрели на отца.
— Невестка, он же ещё маленький, — робко возразил Су Юцай.
— Скоро четырнадцать стукнет! У других дети уже по два года в подмастерьях спину гнут! — отрезала она. — Чем раньше начнёт, тем раньше человеком станет.
Она повернулась к мужу:
— Сегодня уже поздно, а после обеда возьми кусок вяленого мяса, купи чаю и веди Цюгэ к мастеру на поклон.
— Хорошо, — кивнул Дядя, который никогда не спорил с женой.
— Цюгэ, ты… ты хочешь в винный цех учеником? — всё же спросил Су Юцай сына, хотя понимал, что решение уже принято.
— Не хочу! — твердо и громко сказал Су Лу. — Я не буду учеником на винокурне.
В комнате повисла тишина.
— И чего же ты, позволь позволить узнать, хочешь? — с ледяным спокойствием спросила Жена Дяди.
— Я хочу учиться, — глядя ей прямо в глаза, ответил Су Лу. — Я хочу сдать экзамены.
Обновлено: 22.01.2026