Как оказалось, после полудня погода испортилась, и пошел сильный дождь. Администрация парка за два часа до закрытия распорядилась оповестить об этом через громкоговорители, постоянно напоминая о мерах безопасности и рекомендуя туристам завершить осмотр достопримечательностей пораньше.
Большинство посетителей всё же дорожили жизнью, и поток за потоком устремились к выходу. Ван Цинлян уже думал, что обойдётся без происшествий, но перед самым закрытием к охране пришли две молодые женщины. С лицами, искажёнными отчаянием, они сообщили, что не могут связаться с тремя своими коллегами.
Выяснилось, что те трое, возомнив себя героями, свернули на одну из необустроенных троп с табличкой «Проход запрещён». Видимо, зашли слишком далеко и заблудились. В глубинах гор не было ни связи, ни возможности услышать объявления.
Горный район Улин огромен, освоена лишь малая его часть. Ответвлений троп — бесчисленное множество, и у парка просто нет средств, чтобы огородить их все. Поэтому на камнях краской пишут ярко-красные предупреждения: «Проход запрещён» или «Опасно, дальше пути нет» — в надежде, что туристы будут ценить жизнь и сохранять осторожность. Но нет-нет да и находятся те, кто жаждет «помериться силами с небом».
Однако оставлять их без помощи нельзя. Стоит только случиться настоящей беде — новости мгновенно разлетятся по СМИ и «Вэйбо» (китайский аналог Twitter), и ущерб для репутации парка будет немалым. Пришлось Ван Цинляну собирать команду и, вооружившись фонарями, отправляться на поиски. Переступая границу зоны с надписью «Проход запрещён», он с горечью думал, что эта работа того не стоит: за жалкие три тысячи юаней в месяц ему приходится рисковать жизнью.
К счастью, всё обошлось. Примерно через два часа блужданий они наконец нашли тех трёх заблудших овец.
Ван Цинлян с силой упёрся ладонью в край стола, где резали перец, его лицо покраснело, как стручки перца:
— Скажи, нормальный человек в такой ситуации, даже если б он, чёрт возьми, не сказал спасибо, стал бы язвить?
Громкие удары ножа мешали разговору, и Лю Гуаньго, проявляя деликатность, уже перешёл на медленное шинкование. Услышав это, он одобрительно кивнул:
— Конечно нет.
Ноздри Ван Цинляна раздувались, будто вот-вот вырвется пар:
— Знаешь, что эти идиоты сказали?..
Он сжал горло и передразнил их писклявые голоса:
— Мы заплатили за билеты! Мы налогоплательщики! Весь этот парк построен на наши налоги! Да хоть бы ножи с неба сыпались — вы обязаны нас искать, это ваша работа!
Действительно, бесит. Не зря говорят: «Один рис кормит сто разных людей». Лю Гуаньго кивнул в знак согласия, но в душе оставался в недоумении:
— Так почему ты ещё не дома? Зачем ко мне пришёл?
Хочешь поныть и получить утешение — ищи свою жену.
Этот вопрос озадачил Ван Цинляна. Он так разозлился, что забыл, зачем вообще сюда пришёл. По его лицу было ясно — память подвела. С возрастом такое случается: мозг время от времени даёт сбой.
Лю Гуаньго не стал допытываться и продолжил аккуратно резать перец.
Наконец Ван Цинлян вспомнил. Он придвинулся поближе:
— Эй, помнишь, ты рассказывал мне про Шаньшэньлоу (Горные миражи), или Иньляо (Теневые обители) — это правда?
Что?!
Лю Гуаньго вздрогнул, нож дрогнул в руке, и если бы не быстрая реакция, он мог бы лишиться куска пальца.
Он попытался сохранить спокойствие, но голос предательски дрогнул:
— Ч… что за лоу? Когда я такое говорил?
Что за чушь?! Первый закон шаньгуй — держать язык за зубами. Нельзя рассказывать посторонним о «домашних делах». Да и потом, над ним же ещё начальство — даже если провиниться, сейчас не лучшее время.
— Ну, как мы тогда старую солонину закусывали, — напомнил Ван Цинлян. — Ты напился, обнял меня за шею и сказал, что ты шаньгуй, а ещё что в ветер и дождь, как морские миражи, в горах появляются Шаньшэньлоу…
«Блядь-блядь-блядь!»
По спине Лю Гуаньго уже катился ледяной пот: алкоголь — грёбаное зло, надо завязывать, навсегда, ни капли больше!
Ван Цинлян же, не замечая его состояния, с увлечением продолжал:
— Когда Шаньшэньлоу поднимаются, становится жутко холодно. Их ещё называют Иньляо — «Тенёвые обители». Всякая живность не может там находиться, рвётся наружу... Эй, да ладно, это правда?
Лю Гуаньго наконец пришёл в себя и резко перебил:
— Я ещё что-то говорил? Кроме этих «миражей»?
— Кроме них? Ну... нет. — Ван Цинлян покачал головой.
Отлично. Лю Гуаньго мысленно перевёл дух и начал свою «игру»:
— Ты что, серьёзно поверил?
— Да я и не верил...
— Я просто был пьян в дупель, язык заплетался, несло меня. Мы знакомы уже почти двадцать лет — ну на кой хрен я похож на горного духа? Да будь я хоть сто раз духом, так разве что уездным — у меня же городская прописка!
Ван Цинлян был простодушным, как старый бык с кольцом в носу. Пара фраз — и Лю Гуаньго уже вёл его куда хотел:
— Ну я и говорю — перебрал ты тогда. Разошёлся, как артист на сцене, такими заковыристыми словами сыпал — чуть не ввёл меня в заблуждение.
Отлично, ситуация под контролем. Лю Гуаньго продолжил выспрашивать:
— С той попойки прошло уже больше двух недель. Почему раньше ты об этом не вспоминал?
— Да я тоже бухнул лишнего, проспался — и забыл.
Но почему именно сегодня вдруг вспомнил?
Дыхание Лю Гуаньго участилось.
«Хорошо, что Ван Цинлян простой и никогда не оставляет фразы недосказанными...»
— Ведь сегодня ночью мы заходили в горы искать людей, шли всё дальше и дальше. И вдруг, иду я по тропе, слышу — шуршание. Навожу фонарь, и... ё-моё! Вижу — змеи, лягушки, ещё какие-то насекомые, все галопом, прыгают и бегут. И что странно — все в одну сторону, будто спасаются. Я удивился: змеи ведь лягушек едят, как это они бок о бок бегут? А потом у меня в голове как будто молния сверкнула — вспомнил твои слова той ночью. Ты ещё говорил, что это называется... «Чун-шэ пао...» (бегство насекомых и змей), ну, как там дальше...
Ван Цинлян всё больше запутывался в своих мыслях. Раз уж по дороге домой надо было проходить мимо пика Юньмэн, он решил зайти и спросить. Но раз уж это оказалось бредом пьяного, то и копаться глубже смысла не было. Поболтав ещё немного о пустяках, он нехотя надел дождевик и собрался уходить.
Лю Гуаньго проводил его до двери:
— Вся эта горная живность куда сообразительнее людей. По телевизору же говорят — перед землетрясением они первыми чувствуют и строем бегут. Наверняка из-за дождя где-то оползень начался, вот они и запаниковали...
Звучало логично. Ван Цинлян покраснел — выходит, он раздул из мухи слона. Неловко перед годами марксистско-ленинского воспитания.
Проводив взглядом удаляющуюся фигуру Ван Цинляна, Лю Гуаньго наконец выдохнул.
Он опёрся о косяк, затем поднял глаза к горным силуэтам вдали.
Ночь, ливень — ближние очертания расплывались, но контуры гор ещё угадывались, будто провисшие на краю неба.
«Шаньшэньлоу»... Какая древняя легенда. Даже его отец и дед не видели такого — не то что он сам.
Лю Гуаньго шмыгнул носом, развернулся к столу... но сделав два шага, словно подчиняясь неведомому импульсу, снова обернулся.
Что-то было... не так.
Он начал пересчитывать вершины в дождевой мгле — справа налево. Закончив, замер на пару секунд, затем начал заново — теперь слева направо. И вдруг леденящий холод пополз от сердца вверх.
Эта гостиница стояла здесь не один год. Он проходил через эти двери ежедневно, а на горные пики смотрел раз по двадцать на дню. Сколько их — знал твёрдо. Даже дал им поэтичное название — «Восемнадцать смежных вершин».
Но сейчас...
Сейчас в чёрной дымке дождя высились...
Девятнадцать.
Гостиница «Юньмэнфэн», третий этаж.
Мэн Цяньцзы заняла лучший номер с видом на горы — с просторной террасой, превращавшейся в настоящий природный «киноэкран», стоит лишь распахнуть двери. Однако сейчас, ночью, в разгар ливня, не только панорамные окна были плотно закрыты, но и тяжелые шторы задернуты без единой щели.
Интерьер был оформлен в стиле «Шаньгуйчжай» — с налётом старинной элегантности:
— Ложань-та (широкий диван с резными ножками) из драгоценного хуанхуали, с низким столиком и круглой скамеечкой для ног.
— Огромная картина тушью с изображением шаньгуй на стене позади.
— Богушка (стеллаж для антиквариата) у стены с несколькими старинными книгами в традиционном переплёте и декоративными вазами.
— На цзюаньшу-ань (письменном столе) из золотистого наньму с узорами куйлун (мифических драконов) стояла искусно выполненная модель горы, на вершине которой тлела даолюсян (обратная благовонная палочка) — её молочно-белый дым струился вниз, окутывая миниатюрный пейзаж таинственной дымкой.
Мэн Цзиньсун сидел в гуаньмао-и (кресле в стиле Мин) и хмурился, просматривая распечатанные листы.
Завтра Мэн Цяньцзы устраивала званый ужин для «близких друзей». Но еда была второстепенна — главное, выстроить отношения и поддерживать гармонию.
Сянси (Западный Хунань) испокон веков славился крутым нравом своих обитателей. Тут хватало влиятельных группировок:
— Гу-шу (искусство ядовитых насекомых).
— Чэньчжоуские заклинатели.
— Цзянши-мастера (управляющие «прыгающими» трупами).
— Лохундуннюй («девы, влюблённые в духа пещеры»).
— Ху-ху (тигриные семьи).
Даже шаньгуй не могли позволить себе здесь доминировать.
Поэтому расположение гостей и меню требовали особой тщательности. Вот только Лю Гуаньго не силён в документах — несмотря на все старания, его списки и схемы рассадки выглядели беспорядочно.
Мэн Цзиньсуну и так было непросто разобраться, а тут ещё невозможно сосредоточиться — с дивана доносился тихий смех.
Синь Цы делал Мэн Цяньцзы маникюр, и их шёпот, казалось, лишь подчёркивал тишину в комнате. Каждое слово отчётливо долетало до Мэн Цзиньсуна.
Он бросил взгляд в их сторону — и увидел, как распущенные после ванны волосы Мэн Цяньцзы вот-вот выскользнут из небрежной причёски, а шелковый халат сполз на плечо, обнажив тонкую бретельку.
Мэн Цзиньсун поспешно отвел глаза.
В вопросах одежды Мэн Цяньцзы действительно вела себя с ними довольно свободно.
Мэн Цзиньсун, будучи традиционным «прямым» мужчиной, считал, что между мужчиной и женщиной должна быть дистанция. Он несколько раз тактично намекал ей на это, но Мэн Цяньцзы лишь отмахивалась:
— Это моя территория. Буду одеваться, как мне удобно. Разве мне нужно надевать парадный костюм, чтобы вас видеть? Если тебе некомфортно — адаптируйся. Потренируешься — привыкнешь.
А потом, когда он надоел ей со своими нравоучениями, она подарила ему повязку на глаза и трость, заявив:
— Выбирай: либо привыкаешь, либо в следующий раз заходишь с завязанными глазами и щупаешь дорогу палкой. Так и глаза не будут мозолить, и мне не придется слушать твои нотации. Все в выигрыше.
После такого язвительного отпора Мэн Цзиньсун сдался.
В конце концов, Мэн Цяньцзы занимала первое место в иерархии шаньгуй. Ей было всего 26-27 лет — до зрелой сдержанности ещё далеко, и её характер оставался колючим.
Она не подстраивалась под других — другие подстраивались под неё.
К тому же, до неё трон шаньгуй пустовал 32 года. Когда наконец нашли такую редкую «жемчужину», все вокруг стали носить её на руках, словно драгоценность.
В 14 лет она сбежала с одноклассником на поезде в Дали, мечтая о «романтическом уединении». Когда их перехватили на вокзале, она взобралась на балкон седьмого этажа и заявила, что прыгнет, если ей будут мешать «строить свою любовь».
В конце концов, парня притащили к ней. Парень, уже прошедший «воспитание» от суровых подчинённых Мэн Цяньцзы, рыдал и хрипло оправдывался:
— Я не хотел! Я уговаривал Цяньцзы — мы же ученики, нужно учиться, поступить в хороший университет, служить стране… Это она меня заставила! Я просто хотел её успокоить, а потом позвонить вам…
Говорят, Мэн Цяньцзы мгновенно передумала умирать. Она спрыгнула с перил, схватила табурет и хотела запустить им в парня, но её скрутили.
Учитывая такую бунтарскую юность, Мэн Цзиньсун беспокоился, что, когда она займёт пост, станет настоящим бедствием.
Но некоторые деревья растут ровно, а потом искривляются… а она, наоборот, выпрямилась.
Видимо, сказалось влияние предков.
***
Тем временем шёпот за диваном продолжался.
Синь Цы: — Завтра ты принимаешь гостей — лучше держаться холодновато-величественного образа.
Мэн Цяньцзы (лениво): — В своих владениях ещё можно корчить из себя ледышку, но семьи Западного Хунаня — не твои вассалы. Они не зависят от твоих милостей. Кому тут нужны твои позы?
Синь Цы (наставительно): — Вежливость, конечно, важна. Но важна дистанция — нужно казаться загадочной, недосягаемой. Ты же не рядовой член клана. И макияж должен соответствовать — благородная сдержанность, лёгкий налёт таинственности...
Мэн Цзиньсун раздражённо поднял взгляд — как раз в тот момент, когда Синь Цы размахивал нежно-бирюзовым веером с шелковой бахромой, подсушивая свежий лак на ногтях Мэн Цяньцзы.
«Синь-евнух...» — мысленно процедил Мэн Цзиньсун.
Синь Цы не принадлежал к шаньгуй — он был наёмным визажистом, подписавшим соглашение о неразглашении. На людях Мэн Цзиньсун сохранял нейтралитет, но в душе презирал его угодливость. «Точно придворный евнух при старой императрице...»
Он и не подозревал, что Синь Цы в кулуарах тоже не жаловал его:
— Мы все здесь на зарплате. Почему бы не сделать приятное Цяньцзы? Зачем быть таким деревянным и неприступным? Совсем не умеет себя подать...
Конечно, внешне царила идиллия вежливости.
Вдруг в дверь постучали — сначала осторожно, потом настойчивее.
Зная, что Мэн Цяньцзы не любит, когда её беспокоят в часы отдыха, Мэн Цзиньсун тут же поднялся:
— Я посмотрю, кто там.
Обновлено: 19.01.2026