Хеликарриер впечатлял.
Даже меня — существо, видевшее золотые шпили Асгарда и бесконечную пустоту между мирами. Люди построили летающую крепость, вооружённую до зубов, способную исчезать с радаров и парить в облаках, как механический левиафан. За какие-то семьдесят лет после изобретения самолёта они дошли до этого. Впечатляющая скорость для расы, которая ещё вчера по космическим меркам жила в пещерах.
Меня провели через лабиринт коридоров — стальные стены, мигающие панели, запах рециркулированного воздуха и машинного масла. Агенты в чёрной форме провожали взглядами, руки на кобурах.
Камера, в которую меня поместили, была цилиндрической, из закалённого стекла и вибраниумных сплавов. Я узнал почерк — подобные конструкции использовались для содержания особо опасных существ ещё в древние времена. Принцип тот же: прозрачность создаёт иллюзию контроля, а на деле — просто позволяет наблюдать за зверем в клетке.
Под полом — люк. Я почувствовал пустоту под ногами ещё до того, как увидел механизм. Тридцать тысяч футов свободного падения для любого, кто попытается сбежать. Или для любого, кого решат сбросить.
— Впечатляет, — сказал я вслух, зная, что меня слушают. Камеры в каждом углу, микрофоны в стенах. — Хотя, полагаю, это строилось не для меня?
Динамик над дверью ожил:
— Для кого-то посильнее.
Голос Фьюри. Директор появился за стеклом через несколько секунд — вышел из тени, как будто ждал момента для эффектного появления. Повязка на глазу, чёрный плащ до пола, выражение человека, которому очень хочется кого-то пристрелить, но профессионализм не позволяет.
— Ах да, — я улыбнулся, позволяя голосу сочиться снисходительностью. — Зелёный монстр. Доктор Беннер. Вы держите его на поводке?
— Мы работаем вместе.
— Разумеется. Пока он полезен. — Я прошёлся по камере, касаясь пальцами стекла. Холодное, гладкое, толщиной сантиметров двадцать. — А когда перестанет быть полезен? Когда зелёная тварь внутри него решит, что ей надоело играть в героя?
Фьюри не ответил. Вместо этого подошёл к панели управления. Его палец завис над красной кнопкой.
— Тридцать тысяч футов. Прямо вниз. Хочешь проверить, умеют ли боги летать?
— Не особенно. Но спасибо за предложение.
Мы смотрели друг на друга сквозь стекло. Две маски, два набора скрытых намерений. Фьюри не доверял мне — это читалось в каждой линии его тела, в напряжении плеч, в том, как его единственный глаз ни на секунду не отрывался от моего лица. Я не доверял ему. Честные отношения, если подумать.
— Зачем тебе Тессеракт? — спросил он.
— Зачем вам?
— Я спросил первый.
— А я — бог. Мои вопросы важнее.
Фьюри усмехнулся — коротко, без веселья, одним углом рта.
— Ты не бог. Ты — пришелец с комплексом превосходства и магической палкой.
— Скипетр.
— Что?
— Это Скипетр. Не палка. Разница примерно как между вашим пистолетом и водяным ружьём.
Он покачал головой:
— Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя?
— Просвети меня.
— Я вижу существо, которое привыкло получать всё, что хочет. Которое никогда не слышало слова «нет». И которое впервые столкнулось с тем, что мир не прогибается под его желания.
— Интересная теория.
— Это не теория. Это опыт. Я видел таких, как ты. Диктаторы, тираны, безумцы с манией величия. Все они думали, что особенные. Все они закончили одинаково.
Я позволил улыбке стать шире:
— Разница в том, директор, что они были смертными. А я — нет.
Фьюри отвернулся от камеры.
— Мы ещё поговорим.
— С нетерпением жду.
Его шаги эхом отдавались в коридоре. Дверь закрылась с тихим шипением.
Я остался один.
Камень Разума пульсировал где-то далеко — Скипетр лежал в лаборатории, под охраной и сканерами. Но связь никуда не делась. Тонкая нить, протянутая через стены и переборки, позволяла мне чувствовать корабль.
И видеть.
Электроника Хеликарриера была сложной, но не непроницаемой. Камеры наблюдения работали на цифровых сигналах, а цифровые сигналы — это просто информация. Информация, которую Камень Разума мог… перехватывать.
Не контроль. Просто подглядывание.
Мстители собрались в командном центре — круглый стол, голографические экраны, лица, которые я знал по фильмам. Теперь они были реальными, трёхмерными, со всеми морщинами и шрамами, которые кинокамеры не могли передать.
Тони Старк сидел в кресле, закинув ноги на стол, и крутил в руках какой-то прибор. Его разум светился на периферии моего восприятия — яркий, хаотичный, похожий на фейерверк в замкнутом пространстве. Гений, спрятанный за бронёй сарказма.
— Итак, северный олень сидит в клетке, — сказал он, не глядя на остальных. — Что дальше?
— Допрос, — это Стив Роджерс. Капитан Америка. Его разум был другим — структурированным, почти геометрически правильным. Человек, который точно знает, что такое хорошо и что такое плохо. Опасный тип. — Нам нужно знать, где Тессеракт.
— Он не скажет.
Наташа Романова. Я сосредоточился на ней. Рыжие волосы, зелёные глаза, взгляд, который оценивал каждого в комнате как потенциальную угрозу. Её разум был… странным. Не хаос Старка, не геометрия Роджерса. Что-то вроде зеркального лабиринта — отражения отражений, маски под масками.
— Он не скажет сразу, — продолжила она. — Ему нравится играть.
— Ты его знаешь? — спросил Старк.
— Я знаю тип. Манипулятор. Нарцисс. Он хочет, чтобы мы спрашивали.
— Тогда не будем спрашивать.
— Нет. — Она покачала головой. — Будем. Но не о том, о чём он ждёт.
Тор стоял у окна, глядя на облака. Его разум был… тяжёлым. Как гранитная глыба, пронизанная золотыми прожилками молний. Он молчал, но я чувствовал его эмоции даже отсюда — смятение, боль, надежду, которую он не хотел признавать.
Мьёльнир лежал на столе рядом с ним. Никто из остальных не решался приблизиться к молоту.
— Он мой брат, — сказал Тор наконец.
— Он уничтожил базу «Пегас», убил наших людей и украл Тессеракт, — возразила Романова.
— Он усыновлённый.
Старк фыркнул. Роджерс бросил на него осуждающий взгляд — из тех, которые, наверное, отрабатывались на зеркале.
— Нам нужен план, — сказал Капитан. — Романова, ты говоришь с ним. Старк, Беннер — ищите Тессеракт через излучение. Тор…
— Я буду рядом, — перебил бог грома. — Если он попытается что-то сделать.
Беннер — невысокий, нервный, в очках с толстыми стёклами — поднял руку. Его разум был самым странным из всех. Два слоя, наложенных друг на друга: тихий, почти застенчивый учёный на поверхности, и что-то огромное, зелёное, бурлящее внизу.
— А если он хочет, чтобы мы его поймали?
Тишина.
— Объясни, — потребовал Фьюри.
— Он сдался. В Штутгарте. Мог сбежать — не сбежал. Мог драться — не стал. Это… нелогично. Если только плен — не часть плана.
Старк кивнул, отбросив прибор на стол:
— Брюс прав. Оленёнок играет в какую-то свою игру. Вопрос — в какую?
Романова встала:
— Я выясню.
Я закрыл глаза, разрывая связь с камерами.
Умные, — думал я. — Все умные. Беннер видит паттерн. Старк подозревает ловушку. Романова ищет слабости.
Хорошо. Пусть ищут. Пусть думают, что понимают.
Они увидят только то, что я позволю увидеть.
Она вошла в отсек через пятнадцать минут.
Я слышал её шаги задолго до того, как дверь открылась — мягкие, почти бесшумные, шаги человека, который привык подкрадываться. Но не бесшумные полностью. Она хотела, чтобы я знал о её приближении.
Романова остановилась в трёх метрах от стекла. Скрестила руки на груди. Изучала меня с выражением энтомолога, рассматривающего редкое насекомое.
Я ответил тем же.
Вблизи она была… интересной. Не красивой в классическом смысле — слишком много острых углов, слишком много контроля в каждом движении. Но притягательной. Как притягателен нож — холодный, опасный, идеально сбалансированный.
— Агент Романова, — я поклонился, насколько позволяло пространство камеры. — Наконец-то кто-то интересный.
— Ты хотел, чтобы тебя поймали.
Не вопрос. Утверждение. Она сразу перешла в атаку — хороший приём против тех, кто привык контролировать разговор.
— С чего ты взяла?
— Потому что ты не идиот. А идти против Мстителей в одиночку — идиотизм.
— Может, я самоуверен.
— Нет. Ты расчётлив. Каждое слово, каждый жест — продуман. Ты играешь роль.
Я позволил улыбке скользнуть по губам:
— Все играют роли, агент. Ты — не исключение. — Я наклонил голову, изучая её. — Наташа Романова. Бывший агент КГБ. Красная комната. Сколько имён ты сменила? Сколько лиц носила?
Её выражение не изменилось. Ни единого дрожания мускула.
— Мы говорим о тебе, не обо мне.
— Почему? Твоя история наверняка интереснее. Девочка, которую превратили в оружие. Женщина, которая пытается стереть красное из своего прошлого. — Я подошёл ближе к стеклу. — Скажи, агент, ты действительно веришь, что работа на Щ.И.Т. искупит всё, что ты сделала?
— Ты пытаешься меня задеть.
— Я пытаюсь понять. Ты — загадка. Мне нравятся загадки.
Романова шагнула ближе:
— Чего ты хочешь на самом деле?
— Мирового господства. Разве не очевидно?
— Это — фасад. Что под ним?
— Ещё больше фасада. Я как луковица — слои до бесконечности. Будешь чистить — только заплачешь.
— Забавно.
— Я стараюсь.
Она помолчала, меняя тактику. Я почти видел, как шестерёнки вращаются в её голове.
— Бартон, — сказала она наконец. — Ты его контролируешь.
— Возможно.
— Что с ним будет?
— То, что я решу.
— Ты можешь его освободить?
— Могу много чего. Вопрос — захочу ли.
Её глаза чуть сузились — едва заметно, на долю секунды:
— Он мой напарник.
— Он мой солдат. Хороший солдат. Верный. Послушный. — Я прижал ладонь к стеклу, зеркаля её позу. — Скажи, агент, каково это — знать, что твой друг выполняет мои приказы? Что каждая его мысль, каждое действие принадлежит мне?
— Ты пытаешься меня разозлить.
— Я пытаюсь тебя развлечь. Скука — страшная вещь, особенно в клетке.
Романова молчала. Ждала. Классический приём допроса — дать объекту заполнить тишину.
Я не заполнял.
— Ты ищешь слабость, — сказал я наконец. — Трещину в броне. Что-то, за что можно зацепиться. — Я развёл руками. — Ищи. Может, найдёшь. А может — я просто то, чем кажусь. Бог, которому наскучило небо и захотелось чего-то… приземлённого.
— Никто не является тем, чем кажется.
— Глубокая мысль. Ты её сама придумала или в учебнике по психологии прочитала?
Романова сделала ещё шаг. Теперь между нами был только метр стекла.
— Ты убивал, — сказала она тихо. — На базе. В Штутгарте. Ты способен на насилие.
— Разумеется.
— Но не на бессмысленное насилие. Каждая смерть имела цель.
— Ты мне льстишь.
— Я констатирую факт. Ты мог убить десятки — убил единицы. Это говорит о контроле. О плане.
— Или о лени.
— Ты не ленив.
— Откуда тебе знать?
— Потому что ленивые не завоёвывают миры.
Я рассмеялся — искренне, впервые за этот разговор:
— Браво, агент. Ты почти заставила меня поверить, что понимаешь меня.
— Я не претендую на понимание. Только на наблюдение.
— И что ты наблюдаешь?
— Существо, которое играет роль безумного завоевателя. Но под ролью — что-то другое.
— Что именно?
Она улыбнулась — первый раз за весь разговор:
— Это я и пытаюсь выяснить.
Романова развернулась к выходу.
— Мы ещё поговорим, — бросила она через плечо.
— Буду ждать с нетерпением.
Дверь закрылась.
Я смотрел ей вслед, сохраняя маску скучающего превосходства.
Умная, — думал я. — Очень умная. Она видит паттерны. Замечает несоответствия.
Но она ничего не получила. Ни единой конкретной зацепки.
Пусть думает, что близка к разгадке. Пусть ищет смысл там, где его нет.
Это тоже часть игры.
Часы тянулись медленно.
Я сидел в центре камеры, скрестив ноги, закрыв глаза. Со стороны это выглядело как медитация — и отчасти так и было. Но главное происходило внутри.
Связь с Камнем Разума пульсировала тонкой нитью. Скипетр лежал где-то в лаборатории — я чувствовал его, как чувствуешь собственную руку в темноте. Старк и Беннер изучали его, проводили сканирование, пытались понять принцип работы.
Они не понимали.
Камень Бесконечности нельзя понять приборами. Это всё равно что пытаться измерить океан линейкой.
Через связь я ощущал и другое — Бартона. Его разум был далеко, за пределами Хеликарриера, но нить контроля тянулась через расстояние. Он готовился. Собирал людей, оружие, транспорт. Выполнял приказы, которые я оставил перед пленением.
Скоро.
Я открыл глаза.
За стеклом появился новый посетитель.
Тор стоял молча, глядя на меня.
Без Мьёльнира — молот остался где-то в командном центре. Без брони — только простая одежда, которую люди считали «земной». Он выглядел… уставшим. Не физически — боги не устают от таких мелочей. Уставшим внутри.
— Ты не спишь, — сказал он наконец.
— Боги не нуждаются во сне так, как смертные.
— Мы оба знаем, что это неправда. Даже Один спит.
— Один — старик. Ему положено.
Тор не улыбнулся. Его глаза — голубые, яркие, невыносимо честные — искали что-то в моём лице.
— Локи… что с тобой произошло? После падения?
— Ничего интересного.
— Расскажи мне.
— Зачем?
— Потому что я хочу понять.
Я встал, подошёл к стеклу. Мы смотрели друг на друга — сантиметры прозрачного барьера между нами.
— Понять что, Тор? Что твой младший брат оказался не тем, кем ты думал? Это ты уже знаешь.
— Ты мой брат. Всегда был.
— Я — Ледяной Великан. Сын Лафея. Враг Асгарда с рождения.
— Это не определяет, кто ты.
— Нет? — Я рассмеялся. — Тогда что определяет? Воспитание? Один врал мне тысячу лет. Окружение? Весь Асгард смотрел на меня как на диковинку — странный принц с его странной магией. Ты? — Я наклонился ближе к стеклу. — Ты всегда был впереди, Тор. Всегда в свете. А я — всегда в тени.
— Я не знал, что ты так чувствовал.
— Разумеется, не знал. Ты никогда не смотрел достаточно внимательно.
Тор прижал ладонь к стеклу. Жест, который должен был быть примирительным.
— Вернись со мной. В Асгард. Мы разберёмся во всём вместе.
— Вместе? — Я отступил от стекла. — Нет, Тор. «Вместе» — это иллюзия. Всегда было. Ты — наследник. Я — запасной вариант. Так задумал Один, так и было.
— Отец любил тебя.
— Отец использовал меня. Как инструмент. Как козырь в рукаве для переговоров с Йотунхеймом. — Я развернулся к нему спиной. — Любовь? Не смеши меня.
— Тогда мать, — голос Тора дрогнул. — Фригга любила тебя. По-настоящему.
Что-то шевельнулось внутри. Память — не моя, Локи — о золотых волосах, мягком голосе, руках, которые учили первому заклинанию.
Я задавил это.
— Фригга любила идею меня. Сына, которого можно было учить, формировать, направлять. Не того, кем я оказался на самом деле.
— Это неправда.
— Ты был там? В её мыслях? Знаешь, что она чувствовала, глядя на синюю кожу своего «сына»?
Тор молчал.
— Вот именно, — сказал я.
— Дай мне шанс исправить, — его голос был тихим. Почти просящим. Бог грома, просящий своего младшего брата.
Жалкое зрелище, — подумал я.
И тут же: Нет. Не жалкое. Искреннее.
Я обернулся:
— Нет.
— Почему?
— Потому что некоторые вещи нельзя исправить. Можно только идти дальше.
— Куда? К чему ты идёшь?
— К тому, что мне принадлежит по праву.
— Мидгард — не твой по праву.
— Мидгард — начало. Первая ступень.
— К чему?
Я улыбнулся — холодно, отстранённо:
— Увидишь.
Тор ударил по стеклу. Камера содрогнулась.
— Хватит загадок! Говори прямо!
— Я говорю достаточно прямо, брат. Ты просто не хочешь слышать.
Он смотрел на меня ещё долго. В его глазах было что-то — боль? надежда? злость? — я не мог определить.
— Я не сдамся, — сказал он наконец. — Не откажусь от тебя. Что бы ты ни сделал.
— Твой выбор. Неразумный, но твой.
Тор развернулся и ушёл. Его шаги гремели в коридоре — тяжёлые, решительные.
Я остался один.
Сентиментальный дурак, — подумал я.
Но слова звучали глухо. Неубедительно даже для меня самого.
Ночь на Хеликарриере была условной — просто приглушённый свет и меньше движения в коридорах. Военная машина не спала, но замедлялась.
Я сидел в камере и ждал.
Связь с Бартоном становилась отчётливее. Он приближался — квинджет, взятый со склада Щ.И.Т.а, несколько наёмников, завербованных за последние дни. Взрывчатка. Оружие. План.
Мой план.
Время пришло.
Сигнал тревоги разорвал тишину.
Красные огни замигали по всему кораблю. Голос из динамиков — механический, безэмоциональный — объявил боевую готовность. Топот ног в коридорах, крики приказов, лязг оружия.
Первый взрыв пришёл со стороны двигателей.
Хеликарриер содрогнулся. Пол накренился, что-то загрохотало в стенах. Аварийное освещение замигало, заливая всё красным.
Второй взрыв — ближе. Стекло моей камеры завибрировало.
Я встал, спокойно отряхивая несуществующую пыль с одежды.
Бартон работает.
Через связь я чувствовал его — холодный, сфокусированный разум, выполняющий задачу. Он двигался по кораблю как призрак, обходя патрули, расставляя заряды. Профессионал.
Дверь в отсек с камерой открылась. Вошли двое — тактическое снаряжение, маски, автоматы.
— Вытаскиваем его, — сказал один.
— Отставить.
Голос за их спинами. Тор.
Он стоял в дверном проёме, Мьёльнир в руке. Молнии плясали по его телу, освещая коридор за ним сполохами белого света.
— Уходите, — сказал он наёмникам.
Они переглянулись. Подняли оружие.
Тор метнул молот.
Первый отлетел к стене с хрустом, который не оставлял сомнений о состоянии его рёбер. Второй попытался бежать — и Мьёльнир, возвращаясь в руку хозяина, врезался ему в спину.
Два тела на полу. Тор даже не запыхался.
— Локи, — он повернулся ко мне. — Что происходит?
— Разве не очевидно? — Я развёл руками. — Меня спасают.
— Это твоих рук дело?
— Обижаешь. Я заперт в клетке. Как я мог что-то организовать?
Ещё один взрыв. Хеликарриер накренился сильнее. Где-то в глубине корабля что-то загорелось — я чувствовал дым, просачивающийся через вентиляцию.
— Останови их, — сказал Тор.
— С какой стати?
— Люди гибнут!
— Люди всегда гибнут. Это их специальность.
Тор шагнул к панели управления:
— Я выпущу тебя. Ты поможешь остановить это.
— Или?
— Просто помоги, Локи. — Его голос изменился. Не приказ — просьба. — Ради всего, что было между нами.
Секунда. Две.
— Ладно.
Он нажал кнопку. Стекло отошло в сторону.
Я шагнул наружу — и Тор полетел в камеру.
Удар был быстрым. Ладонь на груди, толчок, усиленный остатками магии. Бог грома оказался там, где только что был я — внутри стеклянного цилиндра.
Я нажал кнопку закрытия.
— Ты слишком доверчив, брат.
— ЛОКИ!
Стекло сомкнулось. Тор ударил по нему Мьёльниром — камера содрогнулась, затрещала, но выдержала.
— Это выдержит Халка, — напомнил я. — Ты сильный. Но не настолько.
— Выпусти меня!
— Не сейчас.
Я развернулся к выходу.
И замер.
Колсон.
Он стоял у двери, блокируя путь. В руках — громоздкое оружие, ствол которого светился оранжевым. Не стандартное. Что-то экспериментальное.
— Прототип, — сказал Колсон спокойно. Его голос не дрожал, хотя сердце наверняка колотилось. — Собран из обломков Разрушителя. Того, что вы прислали в Нью-Мексико.
— Впечатляет.
— Отойдите от панели.
Я оценил ситуацию. Четыре метра до него. Оружие неизвестной мощности — если действительно из Разрушителя, может быть опасным даже для асгардца. Колсон — не боец, но тренирован, решителен.
— Вы готовы умереть за это? — спросил я.
— Если придётся.
— Почему? Что вам Щ.И.Т.? Что вам эти люди?
— Они — то, во что я верю.
— Вера, — я покачал головой. — Такая человеческая слабость.
За моей спиной Тор снова ударил по стеклу. Камера заскрипела — трещина побежала по поверхности.
Времени не было.
Иллюзия — простейшая, отточенная до автоматизма. Копия меня осталась стоять у панели, а настоящий я скользнул в тень, используя момент, когда Колсон моргнул.
Он выстрелил — оранжевый луч прошёл сквозь иллюзию, врезался в стену за ней. Металл оплавился, зашипел.
Опасное оружие, — отметил я.
Но уже поздно.
Я был за его спиной.
Скипетра не было — он всё ещё в лаборатории. Но кинжал, спрятанный в складках одежды, был на месте. Лезвие вошло в бок — не глубоко, между рёбрами, избегая жизненно важных органов.
Колсон охнул. Оружие выпало из рук.
— Ничего личного, — сказал я, вытаскивая кинжал.
Он сполз по стене, зажимая рану. Кровь текла между пальцами — много, но не фатально. Печень не задета. Крупные сосуды — тоже.
Если медики придут в ближайшие десять минут, он выживет.
Я подошёл к панели управления.
— ЛОКИ! — Тор бился о стекло. Трещины расползались, но камера держалась. — НЕ СМЕЙ!
Я нажал кнопку сброса.
Люк под камерой открылся. Тор и стеклянный цилиндр рухнули вниз — в облака, в пустоту, в тридцать тысяч футов свободного падения.
Он выживет. Молот его спасёт — всегда спасал.
Я подобрал оружие Колсона — пригодится — и направился к выходу.
На полу за спиной агент хрипел. Его глаза — затуманенные болью, но всё ещё осознающие — следили за мной.
— Почему… не добил? — прохрипел он.
Я не ответил.
Потому что мёртвые герои — плохие герои, — подумал я.
Но вслух этого говорить было нельзя.
Я вышел в коридор, не оглядываясь.
Хеликарриер горел.
Дым заполнял коридоры, аварийное освещение мигало красным. Люди бегали, кричали, пытались справиться с хаосом. Один двигатель был уничтожен — корабль кренился, теряя высоту.
Я двигался сквозь это, как призрак. Иллюзии скрывали меня от камер и случайных взглядов. Агенты пробегали мимо, не замечая.
Лаборатория была близко.
Скипетр ждал.
Дверь поддалась под ударом — замок выгорел от оранжевого луча из украденного оружия. Внутри было пусто — Старк и Беннер эвакуировались во время атаки.
Скипетр лежал на столе, окружённый сканерами и проводами.
Я взял его в руку.
Камень Разума откликнулся мгновенно — волна тепла, узнавания, почти радости. Как встреча с потерянной частью себя.
Скучал, — пришла мысль. Не моя — Камня.
Взаимно, — ответил я.
Через связь я потянулся к Бартону. Он был на лётной палубе, готовил квинджет.
Уходим.
Понял, — пришёл ответ.
Я направился к выходу.
Мимо — горящие коридоры, кричащие люди, разрушающийся корабль. Всё это было фоном, декорацией. Важным было только одно — добраться до квинджета, покинуть Хеликарриер.
Следующая остановка — Нью-Йорк.
Следующий акт — вторжение.
Квинджет поднялся в воздух, когда Хеликарриер ещё боролся за жизнь.
Я сидел в грузовом отсеке, Скипетр в руках, и смотрел в иллюминатор. Летающая крепость отдалялась — дымящаяся, накренившаяся, но всё ещё держащаяся в воздухе.
Они справятся. Второй двигатель перезапустят. Корабль не упадёт.
Но время — выиграно.
Бартон сидел в кресле пилота, молча управляя машиной. Его разум был спокойным, сфокусированным — идеальный солдат.
Скоро, — думал я. — Скоро ты освободишься. Романова найдёт способ. Или найдёт кто-то другой.
Но не сейчас. Сейчас ты мне ещё нужен.
Квинджет набрал высоту, разворачиваясь на восток.
Нью-Йорк ждал.
Портал ждал.
Обновлено: 19.02.2026