Как будто недостаточно было того, что я оказалась в теле второстепенного персонажа, так ещё и сюжет оригинала даже не начался. Одной этой мысли хватало, чтобы от боли раскалывалась голова.
Если следовать канону, Петунья должна была страдать от любовной горячки целый месяц.
Сонод, худший из всех возможных мужчин в этом мире, не обращал на Петунью никакого внимания, пока его тщательно продуманному плану не грозила опасность. Тогда он, изображая милосердие, отменял расторжение помолвки.
Разумеется, весь этот план был частью его попытки насолить главному герою.
Петунья, даже не подозревая, что её используют, охотно велась на поводу у Сонода, потому что любила его.
— С ума сойти, просто с ума сойти… — я покачала головой и поставила жирный крест на сегодняшнем дне в календаре, отмечая день, когда избавилась от «хлама».
Я вспомнила лицо Сонода, который, словно попугай, только и мог, что повторять: «Ты!..»
Смехотворно. Это всё, что он был способен произнести?
Как бы то ни было, этот «герой» наверняка снова попытается ко мне вернуться. Для антагониста Петунья была слишком важной фигурой, чтобы просто так её отпустить.
Но люди не меняются, и мне не было никакого дела до тёмных интриг и их кукловодов. Я собиралась насладиться своим нынешним спокойствием и придумать, как познакомиться с моим фаворитом — главным героем.
После того дня, когда был подписан документ о расторжении помолвки, граф и графиня Инкледов начали постоянно следить за моим состоянием. Хотя, если быть точной, следили они не за мной, а за их обожаемой дочерью — Петуньей.
Разумеется, огорчать таких уважаемых людей мне совсем не хотелось. Каждый раз, видя их беспокойство, я чувствовала лёгкое угрызение совести.
Эта вина рождалась из мысли о том, что я не настоящая Петунья.
Поэтому мне приходилось усердно работать над собой: изображать и умеренную печаль, и старательно натянутую улыбку. Всё для того, чтобы казаться той самой «доброй дочерью».
На людях я играла роль идеальной наследницы, а за закрытыми дверями тайком училась этикету. Это был способ избежать лишних подозрений. Пусть я и не могла полностью подражать настоящей Петуньи, мне нужно было хотя бы приблизиться к её образу.
К счастью, в её библиотеке нашлось множество книг по этикету и светским манерам. Благодаря им я быстро освоила основы. Конечно, до уровня Петуньи мне было далеко, но этого оказалось достаточно, чтобы слуги перестали пристально за мной наблюдать.
Теперь мои дни проходили спокойно: я читала книги, лакомилась сладостями или бродила по окрестностям. Когда становилось скучно, я притворялась, что читаю под деревом, а на самом деле наблюдала за тренировками рыцарей.
С каждым днём становилось всё жарче, и их экипировка становилась всё более… минималистичной. Разгорячённые рыцари всё чаще тренировались с обнажённым торсом, из-за чего обстановка на тренировочной площадке стремительно накалялась.
— Думаю, даже если станет жарче, ничего страшного, — пробормотала я, вспоминая басню «Северный ветер и Солнце». Истинно говорю: ничто не заставляет человека снять одежду быстрее, чем солнечное тепло…
Даже горничные, которые вначале ахали и смущённо отворачивались, теперь вместе со мной любовались телами рыцарей.
— Как же великолепен сэр Уэйн! — мечтательно произнесла Селена, одна из моих личных горничных.
— Уэйн? Кто это?
— Вон тот, с чёрными волосами, слева.
— А, поняла.
Темнокожий мужчина с чёрными волосами уверенно размахивал деревянным мечом, демонстрируя крепкое телосложение. Мускулы на спине двигались с каждым его ударом, приковывая взгляды.
— А мне больше нравится сэр Роан. Посмотрите, как на солнце сияет его белоснежная кожа!
Это сказала Рене, другая горничная, слегка покраснев.
— Ах, Роан. Это тот, с розовыми волосами, на первом ряду?
— Да, именно он!
Как отметила Рене, кожа Роана была удивительно светлой для рыцаря. Даже под палящим солнцем она лишь слегка розовела, а затем снова возвращалась к своей природной белизне.
Светлая кожа, ясные глаза и пухлые губы — всё это делало его почти ангельским юношей. Но Роан был полон сюрпризов. За его мягкими чертами скрывалось крепкое тело, безупречно выточенное долгими тренировками.
— Раньше мне нравились только болезненные красавцы, а теперь всё изменилось, — призналась Рене, покраснев ещё сильнее.
— И на кого же теперь тебя тянет?
— На крепких красавцев!
Рене взвизгнула, закрыв лицо руками, а остальные горничные смущённо улыбались, украдкой поглядывая на рыцарей.
Раньше они называли это непристойным… А теперь они увлечены этим даже больше меня!
Глядя на смеющихся служанок, я заметила, как издалека ко мне, запыхавшись, бежал один из слуг.
— Графиня! — позвал он, едва переводя дыхание.
— Что случилось? — спросила я, удивлённо приподняв бровь.
Слуга, тяжело дыша, протянул мне письмо. На его конверте был выдавлен герб в форме тюльпана, который сразу вызвал у меня раздражение.
— Сонод Квинтон? — пробормотала я, и слуга кивнул в ответ.
Я тут же вскрыла письмо, хотя правильнее было бы сказать, что я его почти разорвала.
«Моей бывшей возлюбленной, Петуньи».
Уф.
Уже с первых слов меня начало мутить. Надо же, как нужно постараться, чтобы написать нечто настолько убогое.
С трудом сдержав порыв скомкать письмо и выбросить его, я всё же начала читать.
«Петунья, я уже слышал о твоих новостях. Говорят, ты совсем перестала есть из-за меня. Как больно это слышать. Думая о той боли, что я причинил тебе, я начинаю понимать, почему ты выплеснула на меня кофе.
О, бедная Петунья. Моя некогда ненаглядная синяя птица. Почему мы оказались в такой пропасти? Если бы ты чуть больше понимала меня, сейчас мы, вероятно, любовались бы летними розами вместе.
Вспоминая твоё печальное лицо, я ощущаю жгучую боль в груди и невыносимое тепло у глаз. Поэтому я решил снова простить тебя. Но знай, это твой последний шанс. Думаю, никому в этом мире ты не нужна так, как мне. Бла-бла-бла…»
Я добралась примерно до середины текста, прежде чем скомкать и разорвать письмо в клочья. Слуга взглянул на меня с неподдельным ужасом.
— Графиня?! Это ведь было письмо от лорда Квинтона? — пробормотал он.
— Да, ты всё правильно сказал, — спокойно ответила я.
— Но разве вы не ждали его письма?
— Я?.. Ждала? — переспросила я, изумлённо округлив глаза.
Слуга явно растерялся, не ожидая такого вопроса.
Я спросила вполне искренне. Почему, ради всего святого, я должна ждать вестей от этого отвратительного человека?
— Да, раньше я была без ума от Сонода, — спокойно продолжила я. — Но это было давно.
Слуга: «…»
— Всё кончено. Зачем мне ждать писем от человека, которого я даже не хочу видеть? Меня не волнует, жив он или уже помер.
Слуга: «…»
— Честно говоря, даже имя его мне теперь неприятно слышать. Передай на будущее: всё, что приходит из дома Квинтонов, я не хочу больше видеть или читать.
— Вы это серьёзно? — уточнил он, ещё больше растерявшись.
— Да. И если сможешь, добавь, что я больше не хочу никаких дел с этим семейством, — твёрдо сказала я.
— Понял, графиня, — слуга, кажется, окончательно смирился с моими словами и, кивнув, поспешил назад по той же дороге, по которой пришёл.
Я, оставив служанок, продолжила пить свой чай.
Хотя и ожидала, что Сонод рано или поздно выйдет на связь, но что это случится так быстро, стало для меня неожиданностью. Видимо, его последние планы провалились, и весьма плачевно.
Я уже могла представить, как он нагрянет в поместье, чтобы снова попытаться меня убедить. Надо будет заранее подготовить побольше соли, чтобы отвадить его.
С этой мыслью я поднялась из-за стола и направилась в сторону дома. Я не хотела тащить за собой служанок, предпочитая побыть одна.
Как только я вошла в поместье, то заметила, что мой отец — вернее, граф — о чём-то оживлённо беседует с одним из слуг.
Не то чтобы я была излишне смущённой, но называть этого человека, чужеземца с золотистыми волосами и синими глазами, «отцом» было совсем непросто.
Настоящая жизнь попаданца, когда не можешь назвать отца отцом…
Мой взгляд скользнул по отражению в окне, и я вдруг заметила, что у меня самой тоже золотистые волосы и синие глаза. Это заставило меня почувствовать себя немного неловко. Я нервно почесала щёку.
— Отец, — сказала я, сделав шаг вперёд и приветливо улыбнувшись.
Я дружелюбно улыбнулась и подошла к отцу. Заметив меня, он чуть вздрогнул от неожиданности и быстро отпустил стоявшего рядом слугу.
Разве так удивительно увидеть собственную дочь у себя дома? Его поведение, такое непривычное, мгновенно показалось мне подозрительным.
— А, это ты, Петунья, — сказал он, будто бы пытаясь скрыть своё смущение.
Но глаза его говорили обратное: взгляд метался так, словно у него под ногами тряслась земля. А ещё он едва заметным движением спрятал папку с бумагами за спину. Ну да, всё как всегда — чем больше прячут, тем сильнее хочется узнать, что же там.
Подавив нарастающее любопытство, я улыбнулась ещё шире и мягко заговорила:
— Да, это я. Ах да, слышала, вы велели поставить столик под деревом у тренировочного двора. Даже не сказали мне!
— Ха-ха, ну и что тут такого? Неужели я должен был сообщать тебе об этом пустяке?
— Пустяке? Да благодаря этому я чудесно провела время. Я вам так благодарна, — ответила я с лёгким смешком.
— Ну что ж, рад это слышать, — на его лице отразилось явное облегчение.
И я тут же воспользовалась моментом.
— Кстати, — начала я тоном, полным невинного интереса.
— Что? — голос его прозвучал неуверенно.
— А что это у вас за папка в руках?
— Какая папка? — спросил он, стараясь сохранять спокойствие.
— На ней нет печати, значит, это не деловые бумаги, верно?
Я сделала вид, что вопрос задан случайно, но мой наивный тон был тщательно рассчитан. За несколько недель, что я провела в этом доме, я поняла одну простую истину: граф с супругой просто обожают Петунью и буквально не могут ей отказать.
Графская чета, известная своим мягким и добродушным нравом, души не чаяла в своей дочери. Петунью баловали с детства, но, несмотря на это, она выросла умной и воспитанной. Гордость за дочь только укрепляла их любовь.
Старший брат Петуньи, Форте, был таким же добрым. Для него она была не только любимой младшей сестрой, но и другом, с которым можно было поделиться любыми мыслями.
Даже её помолвка с этим мерзавцем Сонодом была одобрена лишь потому, что Петунья впервые чего-то так горячо желала. Они просто не могли ей отказать.
И теперь я точно знала, что эта их слабость к Петуньи — моё главное оружие.
«Ещё немного, и он расколется», — подумала я, едва сдерживая торжествующую улыбку.
На лице у меня сияла та самая лучезарная, почти детская улыбка, а взгляд был полон невинности, когда я смотрела отцу прямо в глаза.
Обновлено: 19.02.2026