Глава 22
Проходит час.
Дверь в комнату тихо открывается.
Я замираю.
Это Лео. Он возвращается.
Я слышу, как он бесшумно закрывает дверь. Его шаги — осторожные, на цыпочках — по направлению к своей кровати. Он уверен, что я сплю.
Я не шевелюсь, едва дыша в темноте.
Вот матрас его кровати тихо качнулся под его весом. А за этим — тяжелый, вымученный вздох, который он, кажется, сдерживал всю дорогу.
«Шин?» — шепчет он в темноту. — «Ты спишь?»
Я молчу.
И он начинает говорить. Тихо. Сам с собой. Или со мной — спящим.
«Она согласилась, — шепчет он. — Майя. Она... она даже не испугалась. Она сказала... она сказала: "Если это нужно, чтобы помочь... я сделаю". Она такая... храбрая. Гораздо храбрее меня».
Он замолкает, и тишина давит на уши.
«Я нашел место. Старый охотничий домик, в лесу, в полукилометре от тропы. Его нет на карте. Завтра утром, во время прогулки, я покажу ей. А потом... потом пойду к Йоргену».
Он снова вздыхает, и этот вздох полон какой-то странной, пугающей решимости.
«Это все... так странно, Шин. Так неправильно. И так... правильно. Одновременно. Я никогда... никогда не чувствовал себя таким... живым».
Он замолкает окончательно.
Под гул мыслей я проваливаюсь в тяжелый, тревожный сон.
19 июля. Утро.
Я вживаюсь в роль. Иду на завтрак с тем же поникшим, потерянным видом, который я отрепетировал вчера. Сажусь один. Ковыряю еду в тарелке, не имея аппетита.
Весь лагерь видит это. И реагирует соответственно.
Кира и Йен встречают меня презрительными взглядами. Я их разочаровал, перестал быть интересным.
Сэмюэль и Линн просто игнорируют. Я для них — отработанный материал, больше не представляющий интереса для их холодного анализа.
Но есть один. Только один человек знает правду.
Лео. Он сидит за столом со своей группой, но постоянно бросает на меня быстрые, заговорщицкие взгляды.
Утренние занятия.
Наша «исправительная группа» официально распущена Элиарой «в связи с неэффективностью лидера». Меня отправляют на самое скучное и бесполезное занятие — «Плетение из лозы». Я сижу и монотонно переплетаю прутья, создавая уродливую, кривую корзинку. Идеальный образ сломленного человека, потерявшего последний смысл.
А в это время где-то там, в лесу, разворачивается другая сцена. Я не вижу этого, но я знаю. Лео и Майя — на «Прогулке на природе». Где-то там он показывает ей старый охотничий домик. Их «убежище».
Я знаю, что после этого он пойдет к Йоргену. Передаст мой пароль. И приведет в действие вторую часть плана.
Время тянется невыносимо медленно.
Я плету свою уродливую корзинку. И жду. Жду вечера. Жду, когда в этом идеальном, гармоничном мирке снова начнется хаос. На этот раз — полностью срежиссированный мной.
Занятие заканчивается. До обеда еще с полчаса.
Я оставляю свою кривую корзину на столе и выхожу. «Схожу проветриться», — говорю я вожатому, и тот лишь сочувственно кивает.
Я иду к оранжерее.
По дороге я вижу его. Лео быстрым шагом идет от склада завхоза. Он бледный, но в глазах — решимость. Увидев меня, он едва заметно кивает. Задание выполнено. Он поговорил с Йоргеном.
Я подхожу к оранжерее.
Здесь — царство Линн. Идеальный, почти больничный порядок. Цветы расставлены по росту, земля взрыхлена, ни единого сорняка.
Самое время все прояснить. Я просто с ней поговорю, скажу первое, что придет в голову. Если после всего, что было я смогу ее расположить…
Линн стоит спиной ко мне, поливая розы из маленькой лейки. Она одна.
Подходя все ближе, впервые в жизни я отчаянно желал быть посланным куда подальше.
Услышав мои шаги, она оборачивается.
На ее лице — ничего. Ни удивления, ни злости. Просто спокойное, холодное ожидание. Она ждет, что я скажу после нашего вчерашнего... инцидента.
Я чуть поднимаю руку в неуверенном, почти извиняющемся жесте и тут же прячу ее обратно в карман. Идеально. Вписывается в образ.
Линн смотрит на меня. Она не отвечает на приветствие.
«Что тебе нужно, Шин?» — спрашивает она. Ее голос ровный, безэмоциональный. Она не злится. Она просто... констатирует факт моего существования, вернувшись в режим робота.
— Кое-что не давало мне покоя... можно спросить тебя о личном?
Ее лицо на мгновение каменеет. Я снова пытаюсь зайти на ту территорию, куда вход воспрещен.
«Если это еще одна твоя... "шутка", — говорит она, и в ее голосе появляется лед, — то у меня нет времени на глупости».
Она готова в любой момент развернуться и уйти. Но она ждет. Ее любопытство борется с ее защитными механизмами.
— Я не знаю, про какую ты "шутку". — Я просто хотел понять, почему ты такая. Давай я просто выскажу свое мнение, а ты... а ты сама решишь, что с этим делать.
Я делаю паузу, подбирая слова. Отступать некуда, я отгоняю мысли и начинаю просто говорить.
— Не хочу сказать, что понимаю тебя, твой мир, но мне кажется он знакомым. Ты - единственный ребенок в семье, либо старшая, но я склоняюсь к первому. Твоя мать, конечно же, это всегда мать... безусловно, желала для тебя лучшего, поэтому с детства таскала тебя по всевозможным кружкам, скорее всего, что-то вроде балета, игры на чем-то, как раз род занятий этого лагеря. Времени на друзей у тебя не было. За плохие результаты... не думаю, что было что-то страшное, скорее, психологическое давление. Это разочарование во взгляде, холодное молчание... и ты всегда старалась «не расстроить». И вот ты, лучшая во всем. Но такой ли ты хотела быть?
— Скорее всего, я во многом не прав. Просто решил спросить. Интересно. Все равно мы больше никогда не увидимся.
Я говорю. И каждое мое слово — всего лишь догадка, но я вижу ее реакцию и мне от нее не по себе.
Линн стоит, как громом пораженная. Лейка выпадает из ее рук и с глухим стуком падает на землю. Вода растекается темным пятном по взрыхленной земле.
Она смотрит на меня. Ее идеальная, безмятежная маска трескается. Рассыпается на тысячи осколков.
Под ней — не робот. Не Снежная Королева.
А маленькая, испуганная девочка, которую только что... увидели. По-настоящему. Впервые в жизни.
Ее губы дрожат. Она пытается что-то сказать, но не может.
Она смотрит на меня, и в ее серых, всегда таких спокойных глазах, появляются слезы.
«Откуда...» — шепчет она. — «Откуда ты... знаешь?»
Она больше не защищается. Она не злится. Она сломлена. Я только что, несколькими фразами, сделал то, чего не мог добиться Сэмюэль со всем своим интеллектом. Я нашел не «изъян». Я нашел ее настоящую и это пугает меня больше, чем ее.
— Говорят, люди все разные, но у всех пороки одни и те же. — Я криво улыбаюсь, пытаясь унять волнение. — У большинства, — добавляю я, видя, как мои слова бьют по ней. — Не ты первая с такой судьбой и не ты последняя. — Продолжаю я “просто говорить”.
Мои слова, жестокие в своей обыденности, ее не утешают. Они просто... констатируют факт. Я не жалею ее. Я просто показываю, что ее уникальная, личная трагедия — на самом деле, типичный сценарий.
И это, как ни странно, помогает. Ее слезы перестают течь. Она делает глубокий, дрожащий вдох.
«Одни пороки…» — повторяет она, глядя на свои руки, испачканные землей от идеальных роз.
Она поднимает на меня взгляд. В нем больше нет льда. Только пустота. И вопрос.
«И что теперь?» — спрашивает она. — «Что мне теперь делать, Шин? Если... если все это — не я? То кто тогда я?»
Она задает мне самый страшный вопрос, который только можно задать человеку. Вопрос о собственной идентичности. Она не просит совета, как ей жить. Она спрашивает, кто она такая.
И она спрашивает это у меня. У человека, который только что разрушил ее мир до основания.
— Мне бы кто сказал. — Едва слышно произношу я, запрокинув голову и глубоко вдохнув, беря себя в руки.
— Я не знаю, Линн. Кто я такой, чтобы давать советы? Просто местный клоун, — усмехаюсь я.
Я чуть медлю. — Прости за тот вечер. Мне нужен был отвлекающий маневр, но он не сработал...
Мое извинение — это неожиданный поворот. Я только что разрушил ее мир, а теперь — извиняюсь за какой-то тактический ход.
Она смотрит на меня, и на ее лице впервые появляется что-то похожее на настоящую, горькую усмешку.
«Не сработал?» — говорит она. — «Ты превратил вечернее собрание в хаос. Заставил весь лагерь обсуждать несуществующий роман. Нейтрализовал Сэмюэля. И вывел меня из равновесия. Если это, по-твоему, "не сработал", то я боюсь представить, что будет, когда твои маневры начнут "срабатывать"».
Она качает головой.
«Ты не клоун, Шин. Ты...» — она ищет слово, — «...ты — зеркало. Ты подходишь к людям и показываешь им то, что они не хотят видеть в себе. Это... жестоко. Но, может быть, необходимо».
Зеркало? Я всерьез задумался над ее словами.
Она наклоняется, поднимает свою лейку.
«Я не знаю, кто я, — говорит она тихо, глядя на свое искаженное отражение в металлическом боку. — Но, кажется, благодаря тебе, я впервые захотела это выяснить».
Она поворачивается ко мне.
«Что тебе нужно, Шин? По-настоящему. Зачем ты все это делаешь?»
Она задает мне тот же вопрос, что и все. Но на этот раз — не для того, чтобы меня уличить. А для того, чтобы понять. По-настоящему.
Точно. Моя цель. Нужно все закончить, с остальным разберусь после.
— Из-за девчонки, конечно же. — смеюсь я.
Она смотрит на меня. На мой смех, который не скрывает серьезности.
И она кивает. Медленно.
«Из-за Авы», — говорит она. Это не вопрос. Это — вывод. Она сложила все кусочки. Мое появление. Бунт. Исчезновение Авы. Мое «сломленное» состояние. И теперь — этот разговор.
«Понятно», — говорит она. И в ее голосе нет ни осуждения, ни удивления. Только понимание. — «Значит, официальная версия — ложь. Ее не забирали родители».
Она смотрит в сторону домика директора.
«Они держат ее здесь. Где-то».
Она поворачивается ко мне. Ее лицо — спокойное, но в ее серых глазах — холодная, стальная решимость.
«Чем я могу помочь?»
Она не спрашивает, прав ли я. Она не сомневается. Она просто... предлагает свою помощь.
— Что ты знаешь об Элиаре?
Линн на мгновение задумывается, словно в ее голове мгновенно систематизируется вся информация.
«Элиара Вэнс», — начинает она, и ее голос становится голосом аналитика, предоставляющего отчет. — «Она здесь второй год. Появилась вместе с новой "концепцией" лагеря, которую предложил Вейс. Официально — куратор-психолог. Неофициально — она здесь главная. Вейс — это фасад, красивая вывеска. А она — мозг и двигатель всей системы».
Я жду, продолжая смотреть на нее. Она замолкает, и в этой тишине я чувствую, как она копается в памяти, подбирая слова.
«Она почти не общается с вожатыми, — наконец начинает она, и ее голос становится тише, будто она боится, что ее подслушают. — Только отдает приказы. Она ведет "особые" беседы с "трудными" детьми. После этих бесед дети обычно становятся... тихими. Как Майя, до того как я с ней заговорила. Я думала, это хороший результат. Теперь... теперь я не уверена».
Я следую за ее взглядом. «Учебный центр»... там, в своем кабинете, сидит Элиара.
«У нее есть свой ключ от всех помещений, — продолжает Линн. — Она часто задерживается в своем кабинете допоздна. Иногда я видела свет у нее в окне даже после отбоя. Она что-то пишет. Постоянно. И...» — она запинается, и я понимаю, что сейчас скажется самое главное. Самое страшное. — «...иногда, очень редко, к ней по ночам приезжает машина. Не через главные ворота, а по старой лесной дороге, которая выходит к задней части лагеря. Черный седан. Без опознавательных знаков».
Черный седан. Без опознавательных знаков. Эти слова вонзаются в меня, как иглы. Все складывается в жуткую мозаику. Секретные ночные визиты. Тайная дорога. Элиара ведет свою игру, скрытую от всех. И Ава, скорее всего, стала ее очередной жертвой, потому что слишком близко подошла к этой мозаике.
Теперь моя очередь. Я смотрю ей прямо в глаза и начинаю свой рассказ.
Я выкладываю ей все, что удалось нарыть еще до приезда сюда. Про доктора Рема и его экспериментальную программу. Про скандал с суицидом, который замяли. Про ее дипломную работу — ту самую, где все это начиналось.
Я говорю, а Линн слушает. Я вижу, как ее лицо, всегда такое сдержанное, медленно теряет цвет. Она стоит, как изваяние, и каждое мое слово — это удар молотом, раскалывающий ее мир на глазах. Картина, которую она знала, рушится, сменяясь новой — чудовищной.
Когда я заканчиваю, воцаряется тишина. Долгая, тяжелая. Она обрабатывает услышанное, пытаясь сложить обломки своей картины мира в новую, чудовищную конструкцию.
«Значит...» — наконец вырывается у нее, и голос дрожит от сдерживаемого ужаса. — «...этот лагерь — это... это продолжение ее эксперимента? А мы... мы все — ее подопытные кролики?»
В этом вопросе — вся боль, все отчаяние. Она смотрит на Майю, которая в отдалении все еще возится с цветами. Потом на детей, играющих на поляне.
«Она не "исправляет" их, — шепчет Линн, и в ее шепоте больше ненависти, чем страха. — Она... ломает их. По своей методике. И пишет отчеты. Для кого? Для тех, кто приезжает на черной машине?»
Она поворачивается ко мне, и в ее глазах больше нет той выверенной пустоты. Теперь там горит холодная, тихая ярость. Ярость обманутого. Ярость того, чью веру использовали.
«Она забрала Аву, — говорит она твердо. — Потому что Ава что-то узнала. Или нашла. Она — не просто "изолирована". Она — главный "пациент" в ее новом, нелегальном эксперименте. И никто не знает, что Элиара с ней делает».
Она смотрит на меня прямо, не отрываясь.
«Мы должны ее найти, Шин, — говорит она. — Мы должны вытащить ее оттуда. Сегодня же. Пока не стало слишком поздно».
— Вечером будет переполох, это наш шанс.
«Переполох?» — Линн смотрит на меня, и я вижу, как она мгновенно схватила суть. В ее глазах — готовность. «Какой? Что ты задумал?»
«Потеряется» ребенок, — бросаю я. — Начнутся поиски. Суматоха. Все будут заняты. Это — наше окно».
Линн мгновенно улавливает суть.
«Инсценировка, — кивает она. — Чтобы отвлечь внимание. Хороший план».
Она не спрашивает, кто именно «потеряется». Ей это неважно. Ей важна цель. Это делает ее идеальным союзником.
«Куда мы идем?» — спрашивает она. «Кабинет Элиары? Домик директора?»
«И туда, и туда, — говорю я. — Нужно разделиться. Я иду в домик директора. Там, скорее всего, прячут ее саму. А ты...»
Я смотрю на нее, давая ей самое опасное, но и самое важное задание.
«Ты — идешь в ее кабинет. Ты — единственная, кто не вызовет подозрений, если тебя там увидят. Ты можешь сказать, что пришла забрать какие-то бумаги для "работы". Тебе нужно найти документы. Отчеты. Что угодно, что докажет, что здесь происходит».
Она смотрит на меня. Ее серые глаза — как сталь.
«Поняла, — говорит она. — Я найду их».
Прямо здесь, посреди идеальных роз, мы только что спланировали диверсию.
Звон колокольчика. Обед.
«Встречаемся после ужина, — говорю я. — У лодочного сарая. Там будет сборный пункт».
«Буду», — отвечает она.
Мы расходимся разными дорожками. Война перешла в активную фазу.
До обеда я продолжаю бродить по лагерю, пытаясь играть свою роль «сломленного» подростка, выходит не очень, голова забита абсолютно другим, по этому приходится избегать слишком людных мест. Нужно собраться! То, что произошло никуда не денется, а вот Ава… Еще раз. Нужно сперва закончить здесь!
Приняв решение временно “закрыть глаза” на все, что за гранью моего понимания, я возвращаюсь к реальным целям. Обход, изучение.
Звучит сигнал к обеду.
В столовой я сажусь один за крайний столик и оглядываю зал. Это моя сеть. Моя армия хаоса. И каждый ее элемент сейчас живет своей жизнью, не подозревая о своей роли.
Лео и Майя сидят вместе. Они — ядро моего плана. Они готовы и ждут вечера.
Йорген ловит мой взгляд и едва заметно кивает. Он — мой козырь.
Линн сидит со своими «активистами». Она спокойна и сосредоточена. Она — мой самый хладнокровный агент.
Кира и Йен сидят за своим столиком. Они потеряны. Они смотрят на меня с разочарованием. Они думают, что я сдался. Они не знают, что скоро им предстоит сыграть свою роль, даже не подозревая об этом.
Сэмюэль сидит в стороне и читает. Он зол на меня и на Линн. Он отстранен. Он не ждет сигнала. Он просто... существует в своем мире интеллектуального презрения.
Обед заканчивается. Впереди — тихий час. Последний час затишья перед бурей.
Я возвращаюсь в корпус и ложусь на кровать, не раздеваясь. Я заставляю себя расслабиться. Мышца за мышцей. Выравниваю дыхание. Я не сплю. Я вхожу в состояние, близкое к медитации, отключаясь от эмоций.
Когда звон колокольчика возвещает о конце тихого часа, я встаю. Внутри — пустота. Тишина. Я спокоен. Я готов.
Я открываю свою сумку. Но это не сборы в дорогу. Это подготовка к бою. Под форменную рубашку натягиваю темную, плотную футболку. В карманы брюк — мультитул и фонарик из тайника Авы. Я забрал их еще утром. Проверяю шнурки на ботинках, затягиваю туже.
Мои стихи, книги, вся эта «правильная» одежда — я оставляю лежать на кровати. Это сброшенная кожа. Маска, которая мне больше не нужна.
Лео смотрит на мои сборы с молчаливым пониманием. Он тоже чувствует, что это — финал. Он не задает вопросов. Он просто встает и начинает так же молча, методично собирать свои вещи.
Мы готовы. Мы идем на ужин. Наш последний ужин в этом лагере.
Мы почти у столовой, когда я останавливаю его.
«Лео, еще кое-что. Нужно забрать вещи Авы. Я совсем забыл». Я говорю тихо, почти шепотом.
Лео кивает, не сбавляя шага.
«Я понял, — говорит он так же тихо. — Пока все будут на поисках. Я займусь. Корпус "Сирень", комната номер три. Я знаю».
Он мгновенно принимает новую задачу. Без вопросов. Без сомнений.
Я смотрю на этого «правильного» мальчика, который за два дня превратился в хладнокровного участника заговора. Который готов незаметно проникнуть в чужую комнату и вынести вещи пропавшего человека, пока все остальные будут искать другого «пропавшего».
Он изменился. И я — причина этих изменений.
Я шагаю в столовую, и густой, жирный запах еды ударяет в ноздри неуместным, оскорбительным ароматом. Он пахнет обыденностью, жизнью, которая вот-вот закончится. Впереди — несколько часов. Те самые, что решат все.
Моя рука сама тянется к подносу, но в голове крутится лишь одна мысль: запасы. Нужно набрать как можно больше, но так, чтобы никто ничего не заметил. Женщина на раздаче, уставшая и безразличная, шлепает мне на тарелку ком макарон. В этот момент, пока ее взгляд опущен, моя рука, словно обладая собственной волей, скользит по подносу с хлебом. Один кусок — на тарелку. Два — бесшумно исчезают в карманах куртки. Яблоко из вазы на весах? Тоже в карман, его гладкая, холодная поверхность успокаивает ладонь.
Я несу свой поднос в уединенный угол, в мою крепость одиночества. Я ем быстро, но без суеты, с механической точностью. Каждый кусок — это топливо для огня, который вот-вот разгорится. Я заставляю себя проглатывать безвкусную пищу, понимая, что это, возможно, последний нормальный ужин в моей жизни. Мне нужны силы. Все силы.
Я ем. И я смотрю. Я впитываю их лица, их позы, эту последнюю картину нашего общего безумия.
Элиара. Она спокойна, словно не в столовой, а на приеме. В ее глазах — холодная уверенность хищника, который уже загнал свою жертву в угол.
Кира. Она вся — сжатый кулак. Злость и разочарование исходят от нее едва ли не физически, словно аура грозовой тучи.
Линн. Она — воплощение самообладания. Лицо — маска, в которой не прочитать ничего. Но я знаю, что под ней бушует та же решимость, что и во мне.
Лео. Он — сама решимость, отлитая в броню. Он не скрывает этого, он ею дышит.
Я запоминаю их всех. Такими. Сейчас.
Ужин подходит к концу. Директор Вейс, с его фальшивой, отполированной улыбкой, объявляет о вечерней «прогулке к реке для наблюдения за закатом». Идеальный момент. План запущен.
Мы выходим из столовой. В прохладном воздухе пахнет сырой землей и предгрозовой тишиной. Лео бросает на меня короткий, почти незаметный взгляд — кивок, полный смысла. Все идет по графику. Он отходит к Майе. Линн, сославшись на головную боль, направляется к своему корпусу — готовиться. Йорген, прислонившийся к стене у подсобки, ловит мой взгляд и едва заметно касается козырька своей кепки. Фигуры на местах. Все как мы договаривались.
Я иду вместе со всеми к реке, в последний раз играя свою роль — сломленного, апатичного мальчика, плывущего по течению. Солнце уже касается зубчатых гребней гор, окрашивая небо в багровые, кровавые тона. Скоро начнется.
Мы стоим на берегу. Вейс что-то говорит о красоте природы, о вечности момента. Его слова — пустой звук, жужжание назойливой мухи. Я стою в стороне, чуть поодаль от всех, и жду. И вот оно.
Лео и Майя, держась за руки, «случайно» отстают от группы. Их фигуры мелькают за поворотом тропы и исчезают. Этап один начался.
Проходит пятнадцать минут. Вечерняя идиллия трещит по швам. К директору подбегает один из вожатых, что-то судорожно шепчет ему на ухо. Лоб Вейса нахмуривается.
— Где Лео и Майя? — спрашивает он громко, и его голос разрезает тишину.
В ответ — растерянное молчание. И тут из-за поворота, выбегает Лео. Один.
— Помогите! — кричит он, и в его голосе — такой неподдельный ужас, что у меня по спине пробегает холодок. — Майя! Она… она испугалась чего-то в лесу и убежала! Я не могу ее найти!
Его игра — безупречна. Он — мастер.
Начинается суматоха. Паника — второе имя хаоса.
— Всем оставаться на местах! — командует Вейс, пытаясь вернуть контроль над ситуацией.
Он отдает приказы вожатым, и они, как обезумленные муравьи, разбегаются в разные стороны.
— Нужно организовать поисковые группы! Использовать активистов! — подходит к нему Элиара, немедленно беря инициативу в свои руки.
— Да, да, конечно! — соглашается Вейс, радый тому, что кто-то может думать за него.
Этап два — в полном разгаре. Всеобщее внимание приковано к темному, зловещему лесу. Мое «окно».
Пока Вейс и Элиара формируют отряды из старших, я действую. Я медленно, как во сне, отхожу от толпы. На меня никто не смотрит. Я — «сломленный», бесполезный. Я просто растворяюсь в тенях, скользну в ближайшую рощицу. Я вижу, как Линн, получив задание «проверить корпуса», отделяется от всех и уверенным шагом направляется к «Учебному центру». Она на пути к своей цели. Лео, «помогая» в поисках, уводит одну из групп в совершенно противоположную от охотничьего домика сторону. Дистракция сработала.
Я бегу. Быстро. Бесшумно. Моя цель — домик директора.
Этап три начался.
Обновлено: 21.01.2026