Глава 13
Я стою на крыльце, и вечерний воздух, пахнущий сырой землей и хвоей, наполняет легкие. Внизу, под фонарями, тянется река воспитанников, перетекающая от столовой к спальным корпусам. Смех, обрывки разговоров, обычная лагерная жизнь, которая теперь кажется мне лишь тщательно выстроенной декорацией в сложном спектакле. И я вижу моих актеров.
Лео — в центре группы «правильных» детей, жестикулируя, оживленно что-то рассказывая. Он вжився в роль безупречно. Рядом, чуть в стороне, идет Линн, слушая Майю. Молча, лишь изредка кивая, но я вижу — прогресс налицо. Сэмюэль плетется в одиночестве, уставившись в землю, погруженный в свои мысли. Он прокручивает в голове свою «невозможную» задачу. Ава… Ава идет с Кирой. Кира заливисто смеется над какой-то шуткой, Ава лишь сдержанно улыбается в ответ. Игра началась.
И тут я ощущаю его — чужой, прицельный взгляд.
Я оборачиваюсь. На аллее, в нескольких шагах от крыльца, стоит Кира. Она отстала от Авы и теперь смотрит прямо на меня. Весь ее вид — открытый вызов.
— Эй, Стихоплет! — ее голос звучит достаточно громко, чтобы несколько голов повернулось в нашу сторону. — Слышала, ты теперь у нас главный по «перевоспитанию»? Решил и меня в свою секту записать?
Она подходит ближе, и ее поза — вызов, отточенный и брошенный мне под ноги. Публично. На глазах у всего лагеря. Мое первое испытание в новой роли начинается здесь и сейчас.
Я делаю навстречу ей пару шагов, и на губах появляется легкая ухмылка.
— Кира, как раз хотел с тобой поговорить. Пройдемся?
Моя спокойная реакция явно не вписывалась в ее сценарий. Я не злюсь, не оправдываюсь, не читаю нотаций. Я принимаю ее вызов.
— Пройдемся? — переспрашивает она, и напор в ее голосе слегка спадает, уступая место недоуменному любопытству. — И о чем это «главный сектант» хочет со мной поговорить?
Она все еще пытается язвить, но это уже скорее защита, чем нападение.
— О погоде, ценах на акции, сплетнях… о чем там еще разговаривают люди? — я слегка смеюсь, указывая рукой на темнеющую тропинку, уводящую прочь от любопытных глаз.
Она колеблется, бросив быстрый взгляд то на меня, то на своих друзей, которые с немым интересом наблюдают за сценой. Уйти со мной — значит признать мое лидерство. Отказаться — выглядеть трусихой. Она выбирает первое.
— Ладно, Стихоплет, — фыркает она, стараясь сохранить лицо. — У тебя пять минут. Попробуй меня развлечь. Если станет скучно — ухожу.
Мы идем по тропинке бок о бок. Она демонстративно засовывает руки в карманы. Мы удаляемся от основной массы людей, погружаясь в сгущающиеся сумерки.
— Ну? — подает она голос. — Я жду. Удивляй.
— Что ты здесь вообще забыла? — усмехаюсь я. — Среди всех этих… людей?
На мгновение ее бунтарская маска спадает, и она отвечает почти честно.
— Ава, — бросает она, пиная ногой мелкий камешек. — Я из-за нее приехала. Она всегда была… моей лучшей подругой. А потом, в этом году, стала какой-то… другой. Скучной. Правильной. Я думала, приеду, и мы здесь оторвемся, как раньше. А она… — в ее голосе проскальзывает неподдельная обида, — она ходит со своей дурацкой флейтой и заискивающе улыбается вожатым. Меня от этого тошнит.
— Ава… Так она не всегда была такой? А я-то думал, как вы вообще подружились. Вы же как огонь и вода.
— Огонь и вода? — Кира издает горький смешок. — Раньше мы были как два лесных пожара. Никто не мог нас остановить.
Она смотрит куда-то вдаль, в прошлое.
— Она была… лидером. Все самые безумные идеи — ее. Пробраться на закрытую вечеринку, устроить розыгрыш самому злому учителю… Я всегда была рядом. Мы были командой. А потом… не знаю. В прошлом году что-то сломалось. Она стала больше читать, меньше гулять. Заговорила о каких-то «планах», «стратегиях». Бред какой-то.
Она поворачивается ко мне, и в ее глазах — искреннее недоумение.
— Я приехала сюда, чтобы вернуть свою подругу. А нашла… это. Тихую, скучную девочку, которая боится слово поперек сказать вожатым. Что этот лагерь с ней сделал?
— Говоришь, в прошлом году изменилась. А может, лагерь тут и ни при чем?
— Ни при чем? — Кира смотрит на меня с сомнением. — А что тогда? Люди же не меняются просто так. Должна быть причина.
Она замолкает, и я вижу, как она впервые за весь разговор по-настоящему задумывается. Я подкинул ей мысль, которую, видимо, сама она себе никогда не позволяла. Мысль о том, что Ава могла измениться сама. По своей воле.
— Но почему? — спрашивает она, скорее себя, чем меня. — Зачем ей становиться… такой? Скучной?
Вопрос повисает в воздухе.
— А ты ее спрашивала?
Кира замирает.
Мой вопрос — простой, очевидный — бьет точно в цель.
Она смотрит на меня, и вся ее напускная дерзость испаряется. Она похожа на растерянного ребенка.
— Спрашивала? — повторяет она тихо. — Нет.
Она отворачивается.
— А что я ей скажу? «Эй, Ава, почему ты стала такой занудой?» Она просто обидится и уйдет.
— Так если не спросишь, ваши дорожки все равно разойдутся, — пожимаю я плечами.
Мои слова — жестокие, но правдивые. Я не утешаю ее. Я просто констатирую факт.
Кира вздрагивает, словно от удара.
— Разойдутся… — шепчет она.
Она смотрит в сторону, где за деревьями виднеется корпус, в котором живет Ава. В ее глазах борются упрямство и страх. Страх потерять единственного близкого человека.
— И что я должна делать? — спрашивает она, и в ее голосе уже нет ни вызова, ни насмешки. Только отчаяние. — Подойти и сказать: «Привет, давай поговорим о твоих чувствах»? Она же меня засмеет.
— Ну… не знаю, — произношу я, глядя куда-то вдаль. — Казалось бы, что может быть проще, чем спросить, сказать прямо. Но зачастую люди до последнего держат все в себе, и ни к чему хорошему это не приводит. Я поворачиваюсь к Кире и впервые за весь разговор по-настоящего улыбаюсь. — Уверен, ты найдешь слова.
Она смотрит на меня. Долго. Изучающе. Словно пытается понять, почему я, чужой человек, разговариваю с ней так, как никто никогда не говорил.
— Найти слова… — повторяет она.
Она больше не смотрит на меня как на врага. Она смотрит на меня как на… человека.
— Ладно, Стихоплет, — говорит она, и в ее голосе нет больше яда, только усталость.
— Ты победил. Твои пять минут скучными не были.
Она разворачивается.
— Мне надо подумать.
И уходит. Не к друзьям, не шуметь и эпатировать. Она идет одна, медленно, к своему корпусу, погруженная в мысли.
Я остаюсь один на тропинке.
Год назад, сразу после нашего знакомства в том лагере, Ава изменилась, она, конечно, говорила, что “повзрослела”, но так ли все было? Разорвать все связи со своей лучшей подругой, ничего не рассказав, а после этого уехать в “опасное” место с незнакомцем…
Я иду обратно. Сумерки сгустились, фонари на аллеях зажглись, создавая уютные островки света в наступающей темноте.
Свет в комнате горит. За столом, согнувшись над листом бумаги, сидит Лео. Скрип половицы под моей ногой заставляет его поднять голову.
— Шин, ты вернулся, — его голос полон облегчения. — Я уже начал волноваться. Она ничего тебе наговорила?
— Кто? Вэнс? Ну… не совсем. — Я устало произношу это вслух.
Лео хмурится, не уловив смысла.
— Вэнс? Нет, я про Киру. Я видел, как она тебя остановила. Выглядела она… очень злой.
Он смотрит на меня, и в его взгляде плескается неподдельное беспокойство. Он явно опасался, что моя первая встреча с «трудным» подростком обернется скандалом.
— А, Кира. Да нет, — я без сил опустился на кровать, уставившись в потолок. — План одобрили.
— Одобрили? — Лео тут же забывает о Кире. Его глаза загораются. — Нашу группу? Серьезно? И… и мою роль в ней?
Я лежу, глядя в ровную белую поверхность потолка, и чувствую его напряженный, полный надежд взгляд.
— Твоя главная роль — высказывать обеспокоенность, если Йен или Кира придумают какой-нибудь безумный план. А в остальном у тебя творческая свобода. Будь таким трудным подростком, каким можешь, но не переусердствуй.
Лео слушает, и на его лице отражается сложная борьба чувств. С одной стороны — облегчение. Ему дали четкую инструкцию, которая ложится на его натуру. С другой — ужас от второй части приказа.
— «Трудным подростком»? — шепотом повторяет он. — Но… как? Что я должен делать? Я же… я не умею.
Он смотрит на меня с отчаянием первокурсника, которому велели решить уравнение из высшей математики.
— А если… если я сделаю что-то не так? Если они поймут, что я притворяюсь?
— Хорошо, — я сел на кровати. — Вспомни пару книжек, где главный герой подходил бы под описание «трудный подросток».
Мое предложение переключает его панику в привычное, интеллектуальное русло. Книги. Это то, что он понимает.
Он тут же садится, его лицо становится сосредоточенным.
— Трудный подросток… — бормочет он, загибая пальцы. — Ну, очевидно, Холден Колфилд из «Над пропастью во ржи». Циничный, все отрицает, считает всех взрослых «лицемерами».
— Потом… Алекс из «Заводного апельсина», но это, наверное, слишком… радикально, — он пугается собственной мысли.
— Есть еще… Рентон из «На игле». Апатия, нигилизм, полное неприятие социальных норм.
Он смотрит на меня, его глаза блестят от интеллектуального азарта. Он уже не боится. Он анализирует.
— Так какой архетип мне выбрать, Шин? Циничного идеалиста, как Холден? Или апатичного нигилиста?
— Какой образ больше подошел бы сейчас? Или чье мышление тебе понятнее.
Лео задумывается. Паника ушла. Он решает творческую задачу.
— Холден, — говорит он наконец. — Да, определенно Холден. Его бунт — он не злой. Он… от разочарования. Он ищет искренность, но везде натыкается на фальшь. Это я… я могу понять. Я тоже не люблю лицемерие.
Он смотрит на меня, и в его глазах появляется уверенность.
— Да. Я смогу. Я буду Холденом. Буду сомневаться во всем, что говорят вожатые. Буду называть их «гармонию» показухой. Буду искать «настоящее» во всем.
Он нашел свою роль. Роль, которая позволит ему бунтовать, оставаясь при этом «хорошим» внутри. Роль, которая имеет «глубокую» литературную основу.
— Это… это даже интересно, — говорит он, и на его лице впервые появляется хитрая, почти заговорщицкая улыбка. — Никто не посмеет меня осудить. Я же буду просто… «цитировать классику».
— Да, только веди себя так исключительно в нашей группе.
— Только в группе, — повторяет Лео, и его азарт слегка угасает. — Понял. Конспирация.
Он кивает, принимая правило. Но я вижу в его глазах легкое разочарование. Ему, кажется, уже понравилась идея «цитировать классику» на весь лагерь. Я вовремя вернул его в рамки.
В этот момент раздается звон колокольчика, призывающий на вечернее собрание.
— Пора, — говорит Лео. Он встает, и в его позе уже есть что-то новое. Чуть более расслабленное, чуть более… циничное. Он начинает вживаться в роль.
Мы выходим из домика. Вечер обещает быть интересным. Я создал свою группу. И завтра — ее первый рабочий день.
Мы идем на вечернее собрание. Сегодня оно проходит у кострища на берегу реки. Огонь уже горит, отбрасывая теплые, живые блики на лица сидящих вокруг детей. Атмосфера тихая, почти медитативная.
Директор Вейс говорит. О «гармонии с природой», о «внутреннем огне», который есть в каждом. Его убаюкивающий баритон льется над притихшими головами.
Я сажусь в стороне, наблюдая.
Я вижу свою «исправительную группу».
Кира сидит, обняв колени. Она не смотрит на огонь. Она смотрит на Аву, которая расположилась на другой стороне костра. На ее лице — сложное, задумчивое выражение. Мой разговор с ней явно оставил след.
Йен сидит в самой дальней тени, подальше ото всех. Он снова в наушниках.
Лео сидит рядом со мной. Он смотрит на директора, но в его взгляде уже нет прежнего обожания. Есть анализ. Он смотрит и думает: «Лицемер».
Я вижу своих «помощников».
Линн сидит идеально прямо, слушая директора с вежливым вниманием. Рядом с ней — Майя, которая выглядит гораздо спокойнее, чем вчера.
Сэмюэль не смотрит на директора. Он смотрит на Линн. Изучает. Ищет изъян.
И, конечно, я вижу Элиару Вэнс. Она стоит в тени дерева, чуть поодаль от всех. Она не смотрит на директора. Она смотрит на меня. Наблюдает за своим «личным проектом».
Костер трещит. Река шумит. И под этим умиротворяющим пологом плетется сложная паутина из моих интриг, заданий и манипуляций.
Обновлено: 21.01.2026