— Ублюдок! Вставай! Что за урода ты родила?! Он даже в школу сам встать не может! Каждый раз одно и то же!
Я лежал на кровати, свернувшись калачиком. Чувствовал себя ужасно — жар, озноб, всё тело било мелкой дрожью. Слова отца доносились как сквозь туман, будто где-то вдалеке. В ушах звенело, в глазах темнело. Я пытался перевернуться на спину, но сил не хватало. Потом шаги. И удар. Вспышка боли пронзила спину, как пламя. Мир перед глазами погас. Я вырубился.
Как так получилось? Почему он даже не попытался узнать, что со мной? За что? Откуда в нём столько ненависти? Что я сделал?
Я с трудом разлепил веки. Перед глазами — мутное марево, белый потолок. Несколько раз моргнув, вернул себе зрение. Я лежал в больничной палате. К запястью была прикреплена капельница. Рядом стояла тумбочка, на ней — мои вещи и записка.
Здравствуй, моё солнышко… Я пишу тебе это письмо, чтобы ты знал о моём решении. Долгое время я верила, что вот-вот наступит завтра, и твой отец изменится, станет чуточку лучше. Я надеялась, что наша семья однажды станет счастливой. День за днём я ждала чуда. Но прошло больше десяти лет — и ничего. Я смогла смириться, только из-за тебя. Ты мой лучик света в этом мраке. Надеюсь, ты жив… Прости меня, я… плохая мать. Да к чёрту всё. Прости, сынок! Возможно, ты никогда меня не простишь, но я решила уйти. Да, я безответственная, слабая, сломанная. Но у меня нет оправданий. Я не уверена, что смогу жить в мире без тебя. Меня будет мучить совесть каждый день. Но если я останусь — я погибну. Твой отец… Он был готов убить меня, когда я вызвала полицию и скорую. Я испугалась. Ты лежал горячий, мокрый, почти не дышал. Я вызвала помощь. А он… он пришёл в ярость. После того, как все уехали, начался ад. Он чуть не убил меня. В его руке был нож. Я чудом выбила его, но он начал душить. Я потеряла сознание. Видимо, он решил, что я мертва. Я сбежала. Выбежала, как была, и побежала прочь. Мне страшно возвращаться. Прости… Живи. За ним теперь будут следить. Надеюсь, он больше не сможет причинить тебе вреда. Живи, сынок. Во что бы то ни стало.
Я дочитал письмо. Внутри — пустота. Что теперь? Плакать? Кричать? Злиться? На кого?
Тебя бросила мать. Родная. Ха! Ты неудачник. Слабак. Безхребетный. Вот ты кто. Отвечу на твой вопрос — беги. Так же, как и она. Она убежала в лучшую жизнь.
Я убежал. Провёл неделю на улицах города. Бродил, голодал, прятался. В итоге — кража в продуктовом. Поймали. Сижу в полицейской машине. Один день — и всё. Казалось, эти семь дней были раем. Я не видел его — демона.
— Да-да, уважаемый. Не знаю, что ему в голову взбрело. Простите. Я накажу его, он больше так не будет, обещаю.
Меня отпустили. В машине отец молчал. Не смотрел на меня. Но я видел, как напряглось его тело. Вены вздулись на висках. Я съёжился. Я знал: он не простит. Ждал смерти. Но… он просто оставил меня дома и уехал.
А ночью случилось худшее. Я уснул, а проснулся — подвешенным вниз головой. Передо мной стоял отец. Его безумный взгляд впился в меня. Он оскалился. Тело моё задрожало, сердце будто остановилось. Мысли застопорились от страха.
— Вот это да… Весь в мамашу. Наверное, задаёшься вопросом — почему я не сделал этого раньше? Так вот — твоя мамаша слишком старалась. Теперь её нет, и никто не помешает мне тебя наказать.
— Оте…
Удар. Я захрипел.
— Слушай и молчи, ублюдок! А то вырву твои кишки через задницу! Ух…
Он замолчал и отошёл. За моей спиной зазвучал металлический скрежет. Скрип ручки, ткань. Потом — капля. На спину. Ещё капля. Вода? Я не понимал, что происходит.
— Ну вот и всё. Проверю тебя позже. Виси тут и думай о своей убогой жизни, опарыш.
Я не мог уснуть. Кровь приливала к голове, сознание мутнело. Но капли воды мешали отключиться. Я висел.
Неудачник.
Почему я не сбежал в другой город?
Замолчи! Ты просто голос в голове! Я нормальный!
Ага. Кому ты это доказываешь? Псих. Тебе в дурку. Но есть одна проблема — больной никогда не признаёт, что он больной. Смирись. Мы — одно целое.
Нет! Уйди!
Некуда тебе деваться. Я всегда рядом. И мне некуда деваться. Так что… уж извините, но придется меня слушать.
Каждое моё «преступление» он карал. За три года я пытался быть идеальным. Но если он хотел — он находил повод. Я не спал по ночам, боясь проснуться в кошмаре. Страх стал привычкой.
— Ублюдок! Кто тебе дал право врать о семье?! Все поверили в твою сказку?! Ха! Надейся! Я давно сделал тебе справку — ты психически недоразвитый! Все думают, что я — любящий отец! И за твою выходку, я тебе покажу пучины ада!
Замах…
— Грег! Сынок, очнись! Кошмар?
Я резко вырвался. Стоик. Он держал меня. Я сорвался, отполз в угол. Сел, сжался, схватился за голову. Стоик смотрел на меня с ужасом и жалостью. Я огрызался, как зверёк. В проёме показался Иккинг. Он что-то говорил, но я не слышал. Я не мог ни слышать, ни думать. Только одно: это сон. Только бы это был сон. Только бы я не спал там, в том мире.
Чего орёшь, утырок? Давно не слышались. Как жизнь, как семья? Ах да, ты снова поверил в это дерьмо. Опять семья? Ты ничему не научился. Беги, пока не стало хуже. Пока они не показали своё истинное лицо. Пока ты снова не испытал ту боль!
Я закрыл уши. Сжал голову руками, будто мог выдавить из черепа этот голос. Будто он просто застрял между костями и мозгом, и стоит только надавить — и он исчезнет. Тишина. Мне нужна тишина.
— Всё хорошо, — услышал я. Не голос в голове, человеческий. Тёплый, низкий. Стоик?
Он медленно присел рядом, не приближаясь слишком, будто я — дикое животное, сорвавшееся с цепи. Удивительно, как быстро он понял. Не трогал. Не приказывал. Просто… был.
— Грег, — мягко сказал он. — Это был кошмар. Только сон.
Сон? Если бы. Сон не оставляет синяков. Не оставляет ожогов на душе, когда запах мокрой тряпки вызывает дрожь. Сон не говорит твоим голосом. И не называет тебя опарышем.
— Отец… ты не знаешь, что я видел, что мне пришлось пережить в этом кошмаре, — прошептал я, не отрывая взгляда от пола. — не знаете, каково это — бояться засыпать. Бояться проснуться.
— Я не знаю, — честно ответил он. — Но хочу помочь. Если позволишь.
Позволить? Позволить снова кому-то подойти близко? Позволить кому-то снова держать тебя за плечи, а потом — воткнуть нож в спину, когда ты не ждёшь?
Пф. Тупой.
Доверие — это петля, которую ты сам себе надеваешь.
И чем крепче доверие — тем больнее тебе! Когда её дёрнут.
— Прекрати, — прошептал я снова, только уже себе. Или ему. Или… голосу в голове. Не знаю. Они всё время путаются.
— Что прекратить? — спросил Стоик осторожно.
— Всё… — голос сорвался. — Просто… всё…
Он ничего не сказал. Просто встал, отошёл к двери.
— Я оставлю тебя на едине с собой. Если захочешь поговорить — я рядом.
Дверь закрылась.
В комнате стало тихо. Почти.
Кроме одного.
— Ну вот, — хмыкнул голос. — Началось. Папочка Стоик. Герой всех героев. Спаситель убогих. Удобная маска, да? Ты правда думаешь, что он другой? Что он не такой, как твой настоящий отец? Когда ты начнёшь показывать, кто ты есть? Думаешь он тебя примет настоящим? Ну-ну…
Я не ответил. Не мог. Только смотрел в стену.
Дерево. Точнее бруса и чистая. Не такая, как та, в квартире отца. Та была грязная. С разводами. С пятнами, которые не отмываются, даже если ты истерически трёшь их щёткой. Я пытался. Богом клянусь, пытался.
— Ты всё ещё надеешься, да? — продолжал голос. — Надеешься, что они поймут. Примут. Полюбят.
Как же ты жалок, Грег.
— Замолчи, — прошептал я. — Пожалуйста…
— Ты не можешь меня остановить. Я — это ты. А значит, ты сам себя хочешь заткнуть.
Хех. Как поэтично.
Я зажмурился. Дышал часто, неглубоко. Пальцы дрожали. Я не знал, что делать. Не знал, как выживать в этом новом мире, где всё слишком светло. Где не нужно прятаться. Где никто не бьёт за то, что ты не так посмотрел.
Слишком непривычно.
Слишком опасно.
Я бы хотел поверить. Хотел бы.
Но голос был прав.
Каждый раз, когда я верю — я плачу потом за это своей кровью.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод
Обновлено: 20.01.2026