Когда Мэдди исчезла, напряжение на кухне спало. Кэсси выдохнула так, будто не дышала все это время.
— Ого, — прошептала она, глядя на Костю с новым выражением, в котором к благодарности примешивалось чистое восхищение. — Никто никогда так не разговаривает с Мэдди.
Костя пожал плечами.
— А как с ней надо разговаривать? Она же просто спросила про хлеб. Я ответил.
Для него все было просто. Черное и белое. Хлеб и не-хлеб. В его мире не существовало сотен оттенков сарказма, пассивной агрессии и социальных игр, в которых Мэдди была чемпионкой мира.
— Ты не понимаешь, — покачала головой Кэсси. — Мэдди... она как... королева. Что она скажет, то и закон.
— У нас в школе тоже была королева, — с готовностью поделился Костя. — Ирка Дятлова. Дочка завуча. Но ее потом один мальчик за косичку дернул, она разревелась, и вся ее королевская власть кончилась.
Кэсси снова улыбнулась. Его истории из другого, простого и понятного мира действовали на нее как успокоительное. Рядом с ним сложный и жестокий мир Ист-Хайленда казался не таким уж страшным.
Но их уединение было обречено. Музыка в гостиной, казалось, стала еще громче, бас проникал сквозь стены, заставляя дрожать стаканы на столе. Тишина между ними стала неловкой. Они были из разных вселенных, и после того, как тема сэндвичей и диет была исчерпана, общих точек соприкосновения не находилось.
— Ну... я, наверное, пойду, — сказал Костя, чувствуя, что его социальная батарейка, и так не слишком мощная, разрядилась до нуля. — Мне еще... э-э-э... нужно сделать уроки.
Он сам понял, насколько нелепо это прозвучало в разгар вечеринки.
Кэсси кивнула, хотя в ее глазах промелькнуло разочарование.
— Да, конечно. Спасибо тебе еще раз. За... бутерброд.
— Не за что, — он по-дурацки махнул рукой и двинулся к выходу из кухни.
Ему снова пришлось погружаться в это бурлящее, потное море тел. Стробоскоп бил по глазам, заставляя реальность распадаться на отдельные, застывшие кадры. Вот какой-то парень блюет в фикус. Вот девушка в углу плачет над телефоном. Вот Джулс танцует в центре комнаты, и ее движения похожи на ритуальный танец неземного существа. А вот, у стены, стоит он. Нейт Джейкобс.
Их взгляды встретились на долю секунды сквозь толпу.
Внутренний мир Нейта: Вот он опять. Этот клоун. Только что с кухни. Я видел, как оттуда вышла Мэдди, злая, как черт. А потом — Кэсси. И она... улыбалась? Что, блять, происходит на этой кухне? Что этот ходячий свитер им там говорит? Он что, какой-то гуру? Сектант? Он подсыпает им что-то в еду? Я должен это выяснить. Я не могу позволить этому недоразумению ломать мою систему.
Нейт не двинулся с места, но его взгляд был тяжелым, как удар. Он был наполнен холодной, расчетливой яростью и недоумением, которое бесило его еще больше, чем открытая агрессия. Он не понимал Костю, а все, чего Нейт Джейкобс не понимал, он должен был либо подчинить, либо уничтожить.
Костя почувствовал этот взгляд даже сквозь грохот музыки. По спине пробежал холодок. Это было похоже на то, как на него смотрел отец, когда Костя получал тройку по физкультуре. Взгляд, обещавший неминуемую кару.
Не помня себя, Костя рванул к выходу. Он не прощался, не искал Ру, он просто бежал. Бежал от громкой музыки, от запаха алкоголя, от красивых и страшных девушек и, главное, от этого ледяного, изучающего взгляда.
Вывалившись на прохладный ночной воздух, он жадно глотнул его. Сердце колотилось в груди. Он выжил. Он прошел первое боевое крещение. Он даже, кажется, кому-то помог.
Он побрел по тихой улице в сторону дома Хендерсонов, и в его голове крутилась только одна мысль, простая и спасительная, как молитва: «Нужно позвонить маме. Просто сказать, что я поел. Иначе она не уснет».
Обновлено: 23.01.2026