Кэсси доедала сэндвич медленно, почти ритуально. Каждый укус, казалось, возвращал ей частичку утраченного самообладания. Костя стоял рядом, сохраняя молчаливую терапевтическую дистанцию. Он чувствовал себя почти профессионалом. Осталось только закрепить успех контрольным советом из арсенала Галины Ивановны.
— И вот еще что, — начал он, когда Кэсси проглотила последний кусок. — Мама говорит, что если мужчина заставляет тебя плакать, то это не твой мужчина. Твой мужчина должен заставлять тебя только... ну... смеяться. И хотеть борща.
Он произнес это с такой непоколебимой уверенностью, будто цитировал не свою маму, а Конфуция.
Кэсси посмотрела на него, и на ее лице, впервые за весь вечер, появилась слабая, но искренняя улыбка. Абсурдность последней фразы окончательно разрушила ледяную корку ее отчаяния.
— Борща?
— Обязательно, — серьезно кивнул Костя. — Борщ — это фундамент крепких отношений. Если он не хочет твой борщ, значит, он тебя не ценит.
Она тихо рассмеялась. Этот смех был еще немного влажным от слез, но он был настоящим. Костя почувствовал укол гордости. Миссия выполнена. Пациент спасен.
— Спасибо, — сказала Кэсси. — Мне... мне правда лучше. Я Кэсси, кстати.
— Костя, — представился он, неловко протягивая руку.
Она пожала ее. Его ладонь была теплой и немного влажной. Этот жест был таким же старомодным и неуклюжим, как и все, что он делал. И таким же обезоруживающим.
Именно в этот момент на кухню вошла она. Мэдди Перес.
Она двигалась как пантера — плавно, бесшумно, опасно. На ней было черное платье, усыпанное стразами, которое облегало ее тело, как вторая кожа. Она пришла за новой порцией выпивки, но остановилась на пороге, увидев эту странную сцену: ее лучшая подруга Кэсси, которая еще полчаса назад рыдала в туалете из-за Нейта, теперь стояла на кухне и… улыбалась? Улыбалась этому… этому существу в поло из универмага? Тому самому парню, которого Нейт сегодня высмеял в коридоре?
На лице Мэдди отразилась сложная гамма эмоций: недоумение, любопытство и легкое презрение.
— Кэсс? — ее голос был сладким, как мед, но с привкусом яда. — Что тут происходит? Ты нашла себе нового психотерапевта?
Кэсси тут же смутилась. Улыбка сползла с ее лица. Присутствие Мэдди мгновенно вернуло ее в привычную систему координат, где нужно было соответствовать, играть роль, бояться осуждения.
— Мэдди, нет, я... Костя просто...
— Делал мне сэндвич, — закончил за нее Костя, повернувшись к Мэдди. Он не почувствовал угрозы. Он увидел новую «пациентку». Лицо у Мэдди было хоть и красивое, но какое-то напряженное. «Наверняка тоже нервы», — решил он. — Хотите тоже? С сыром остался. Очень успокаивает.
Внутренний мир Мэдди: Он что, издевается? Он предлагает МНЕ, Мэдди Перес, свой плебейский бутерброд? После того, как Нейт его унизил? Это какой-то новый уровень пассивной агрессии? Или он настолько тупой, что это даже не укладывается в голове? И почему Кэсси на него так смотрит? Как будто он ей не бутерброд дал, а ключи от рая.
Мэдди прищурилась. Она подошла ближе, обошла Костю кругом, как хищница, изучающая странное, непонятное животное. Она остановилась прямо перед ним, оказавшись так близко, что Костя почувствовал запах ее духов — дорогой, сладкий, удушающий.
— Нет, спасибо, — протянула она, глядя ему прямо в глаза. — Я не ем хлеб. Углеводы.
Ее взгляд был вызовом. Проверкой. Она ожидала, что он стушуется, отведет глаза, пробормочет извинения.
Но Костя был продуктом семьи Ворониных. А в этой семье нападки на еду приравнивались к объявлению войны.
— Зря, — серьезно ответил он, выдерживая ее взгляд. — Хлеб — всему голова. Так моя бабушка говорила. А отказ от углеводов ведет к плохому настроению и преждевременным морщинам. Вам оно надо?
Тишина на кухне стала звенящей. Кэсси замерла, боясь дышать.
Мэдди смотрела на Костю. А Костя смотрел на Мэдди.
И снова, как и в коридоре с Нейтом, его абсолютная, непробиваемая, железобетонная искренность сломала игру. Он не пытался ее уколоть. Он не пытался флиртовать. Он не пытался защищаться. Он на полном серьезе выдал ей лекцию о вреде безуглеводных диет, почерпнутую из программы «Здоровье» с Еленой Малышевой.
Мэдди не выдержала первой. Уголок ее губ дрогнул. Она не знала, что это было — желание рассмеяться или убить его. Она просто не могла его «прочитать». Он был белым шумом. Помехой в эфире.
Она фыркнула, схватила со стола бутылку водки и, не сказав больше ни слова, вышла из кухни. Но уходя, она бросила через плечо последний, долгий, задумчивый взгляд. Взгляд, в котором презрения было уже чуточку меньше, а вот недоумения — гораздо больше.
Обновлено: 23.01.2026