Глава 16 — Глава 16

Да, это был Цзян Лянь. Он сидел за столом с непроницаемым выражением лица. Глаза его были открыты, но взгляд не сфокусирован, словно он был слеп. Одна рука прижимала разбросанные по столу бумаги, а другая была поднята ладонью вверх, будто он что-то просил у воздуха. Внутри и снаружи дома творилось такое, шум стоял невообразимый, а он умудрялся сидеть так спокойно. Мэн Цяньцзы подошла к столу, опёрлась на него руками и посмотрела на него сверху вниз. Цзян Лянь продолжал сидеть, его рука по-прежнему была протянута. Мэн Цяньцзы наклонилась, чтобы рассмотреть его лицо поближе. Мэн Цзинсун, опасаясь за неё, крикнул: — Цяньцзы! Мэн Цяньцзы подняла руку, призывая его к тишине. Она была очень близко и чувствовала запах Цзян Ляня — для мужчины он был довольно чистым. Она видела лёгкую ссадину на его веке, похожую на след от массажа гуаша, — вероятно, он получил её вчера, когда она вдавила его голову в грязь. Она также видела, как под его сомкнутыми веками быстро двигаются глазные яблоки. Цзян Лянь снова заговорил, пробормотав те же два слова: — Красный. Взгляд Мэн Цяньцзы скользнул по столу. Перед ним лежала стопка бумаги для рисования. Верхний лист был наполовину закончен, но с её ракурса было неясно, что на нём изображено. Его манера рисования была странной: обычно художники сначала набрасывают контуры, а у него линии были хаотичными, пятнами цвета, без всякой системы. Кроме бумаги, на столе были разбросаны заточенные цветные карандаши всех цветов. Красный… Мэн Цяньцзы посмотрела на его всё ещё протянутую руку. Может, он просит карандаш? Она взяла красный карандаш и осторожно, медленно вложила его ему в руку. Только тогда она заметила, что после того, как она переворачивала Лю Шэна и хватала Куан Мэйин, её руки были все в крови. Даже на столе, которого она только что коснулась, остались кровавые отпечатки. Этот цвет подействовал на неё возбуждающе, зрачки сузились, а кожа на щеках непроизвольно задергалась. Цзян Лянь схватил карандаш и, словно марионетка, неуклюже наклонился и снова начал рисовать. На этот раз Мэн Цяньцзы видела ясно: он действительно закрашивал рисунок, будто раскрашивал невидимую для других раскраску. Только когда все цвета будут нанесены, станет понятно, что он рисует. Мэн Цяньцзы обошла стол и встала рядом с Цзян Лянем. Сердце Мэн Цзинсуна бешено колотилось. Всё происходящее казалось ему странным и жутким, он не понимал, что она собирается делать, и уже хотел было что-то сказать, как Мэн Цяньцзы с размаху пнула Цзян Ляня вместе со стулом. Раздался оглушительный грохот, доски пола задрожали. Синь Цы, задыхаясь, добежавший до первого этажа, удивлённо поднял голову и увидел, как в тусклом свете лампы с потолочных балок посыпалась пыль. Цзян Лянь упал на пол, его тело содрогалось и сворачивалось, из горла вырывался стон, похожий на мучительный. Мэн Цяньцзы резко сказала: — Приведите его в чувство. * * * Синь Цы повезло. По шуму, доносившемуся сверху, он понял, что кого-то убили, а Цю Дун предупредил его: «Держись подальше, не порти место преступления». Поэтому он, содрогаясь от страха, поднимался наверх, прикрывая лицо рукой, чтобы не видеть ничего слишком кровавого. Но он всё равно увидел кровь, ноги выносимого тела и упавший на пол резиновый сапог — это был сапог Лю Шэна. Перед выходом тот закатывал штанины и мазал их грязью, поэтому Синь Цы хорошо запомнил эту обувь. Ему стало холодно. В детстве он слышал, как старик на улице рассказывал страшные истории. Тот живописно описывал, что «когда человек умирает, его ноги становятся меньше, обувь становится большой, не по размеру, и спадает». Повзрослев, он понял, что это чушь, но детские воспоминания остались с ним на всю жизнь. У двери на второй этаж он столкнулся с очень мрачным Мэн Цзинсуном и тихо спросил: — Где Цяньцзы? Мэн Цзинсун кивнул в сторону балкона: — Там. И понизил голос: — Злится. Синь Цы понял: — Тогда я пойду. Мэн Цзинсун почувствовал облегчение. Когда Мэн Цяньцзы злилась, она становилась очень мрачной. Как только что: ни одного грубого слова, но один этот пинок показал, что она в ярости. А потом ушла на балкон и затихла. Чем тише она была, тем больше Мэн Цзинсун её боялся. В такие моменты только Синь Цы осмеливался к ней подойти. Так что «великий евнух Синь» всё-таки был полезен. * * * Между комнатой и балконом не было двери, висела лишь сине-белая занавеска. Днём её подвязывали, а на ночь опускали. Сейчас занавеска была опущена и пахла домотканым полотном, окрашенным травами. Синь Цы отдёрнул занавеску и вошёл. Мэн Цяньцзы сидела на старой длинной скамье. Видимо, ей было душно, и она сняла повязку с глаза, наматывая её на палец. С непроницаемым выражением лица она смотрела на далёкий лес. В лесу клубился густой туман — в древности это назвали бы ядовитыми испарениями. Синь Цы подошёл к ней и вздохнул. Мэн Цяньцзы тихо, сквозь зубы, процедила: — Твою мать. Синь Цы не удивился. Людям нужно выплёскивать эмоции. Многие грубые слова, которые Горные духи считали неуместными и неподобающими её статусу, Мэн Цяньцзы никогда не произносила на людях, но говорила за их спиной. Раньше она, вероятно, выплёскивала всё это в одиночестве, но с появлением Синь Цы привыкла говорить ему. В конце концов, для выплеска эмоций нужно сочувствие. Когда кто-то рядом слушает, кивает, поддакивает, это лучше, чем истерить в одиночку. Именно поэтому он, наёмный визажист, занимал такое особое положение, иногда даже наравне с Мэн Цзинсуном. Он разделял и помогал ей справляться с её тёмными сторонами и тайнами, и в то же время поддерживал её сияющий образ для окружающих. Мэн Цяньцзы повернулась к нему и, разделяя слова, но всё ещё понижая голос, чтобы никто не услышал, сказала: — Ты видел? Ты видел? Я — главная среди Горных духов, и у меня под носом убивают моих людей, твою мать… В её глазах вспыхнула ярость, и она, поддавшись гневу, пнула перила. Старое дерево не выдержало удара и с треском сломалось. Несколько досок отлетели и покатились по земле перед домом. Лю Гуаньго и Цю Дун, выносившие Цзян Ляня и остальных, услышали шум и растерянно посмотрели в ту сторону. Мэн Цзинсун всё понял: — Занимайтесь своим делом, не обращайте внимания. Синь Цы не боялся, что она разнесёт дом, но по закону физики действие равно противодействию, и он испугался, что она ушибёт ногу. Он поспешил к ней и схватил за руку: — Давай, давай, Цяньцзы, успокойся. Сделай глубокий вдох, в моём ритме… Мэн Цяньцзы отдёрнула его руку: — Отвали со своими штучками. Она металась по крошечному балкону, яростно теребя волосы, глубоко вдыхая и выдыхая. Ожерелье на шее мешало ей, и она сорвала его и бросила на пол. Синь Цы посмотрел на паука, лежащего на спине с задранными вверх восемью лапками, и нашёл это забавным. По долгу службы он подобрал его, проверил на наличие повреждений и спрятал в карман. Через некоторое время Мэн Цяньцзы наконец остановилась и сама надела повязку. Синь Цы подошёл, чтобы поправить ей волосы, и заодно заплёл сбоку косичку, чтобы она выглядела более собранной. Мэн Цяньцзы позволила ему это сделать и спросила: — Это я плохо всё организовала? Синь Цы достал из внутреннего кармана куртки заколку. В его куртке были пришиты такие маленькие кармашки с отделениями, в которых по порядку лежали самые лёгкие резинки, расчёски и некоторые пробники косметики на случай непредвиденных обстоятельств. Профессиональная работа требует уважения и профессионализма. Он закрепил заколкой прядь у корней: — Не совсем твоя вина. В основном это старина Мэн организовал. Мэн Цяньцзы сказала: — Но я дала согласие. Синь Цы кивнул и, подумав, добавил: — Наверное, недооценили противника, не предвидели всех последствий. Думали, что это мелочь, а оказалось так серьёзно. Лю Шэн… Вэй Бяо ведь уже спустился, он мог бы у него узнать, на месте ли те двое. Договаривались же, что пойдём все вместе. Он пошёл в дом один, это было очень рискованно. Если бы получилось, это была бы отвага, а раз не получилось — это легкомыслие и недооценка противника. Мэн Цяньцзы промолчала и через некоторое время едва заметно кивнула: — Что ещё? — А ещё… я думаю, тебе не стоило бросаться первой. Хотя идти впереди — это хорошо, но что, если бы была опасность? Если бы ты погибла первой, потери для Горных духов были бы огромными. Посмотри на шахматы: жертвуют пешкой, чтобы спасти ладью, жертвуют ладьёй, чтобы спасти короля. У каждого своя роль, своё место. Мэн Цяньцзы холодно усмехнулась: — Легко говорить, когда тебя это не касается. Раз она огрызается, значит, успокоилась. Синь Цы обрадовался, поправил ей косу и отошёл в сторону, глядя на пейзаж. Какая же тихая и красивая эта деревушка в низине. Извилистые тропинки, несколько столбиков дыма, поднимающихся в небо, почерневшие от времени деревянные дома. Недалеко, на меже, шёл бык с колокольчиком на шее, который мелодично звенел. Вернулся и Старина Га. Он, согнувшись, подбирал сломанные Мэн Цяньцзы перила. Свой дом — своя боль. Прошло неизвестно сколько времени, когда из-за занавески донёсся голос Мэн Цзинсуна: — Цяньцзы. Мэн Цяньцзы ответила и встала. Синь Цы не пошёл за ней сразу, а отстал на секунду-другую, наблюдая, как она отдёргивает занавеску и входит в дом, как свет лампы освещает её суровые черты. Жизнь — это театр. В антракте можно поправить грим, а потом снова на сцену. * * * Синь Цы придержал опускающуюся занавеску и, пригнувшись, вошёл следом. Войдя в комнату, он вздрогнул. Странно. Когда он входил в первый раз, там была огромная лужа крови и лежал труп, но он выдержал. Сейчас труп унесли, кровь вытерли, и только на месте, где лежало тело, насыпали круг из клейкого риса, похожий на отметку из белого порошка, но ему стало холодно до костей. Мэн Цзинсун ждал у стола. Чуть поодаль стоял удручённый Лю Гуаньго. Цю Дуна не было, он, вероятно, внизу охранял Цзян Ляня и остальных. Мэн Цяньцзы села за стол и хотела что-то сказать, но вдруг заметила, что стопка рисунков на столе перебрана, и, кажется, добавилось много новых, она стала заметно толще. А на верхнем листе уже проступили очертания и сцена. Синь Цы вскрикнул: — Это же тот самый, вчерашний, уб… уб… Он заикался, сердце бешено колотилось. Мэн Цзинсун кашлянул: — Цзян Лянь, кажется, нарисовал много рисунков. Кроме тех, что были на столе, я нашёл ещё несколько десятков. Я их все собрал. На всех рисунках стоит дата. Самый ранний — месячной давности. Я проверил по архиву погоды, в те ночи шёл дождь. Мэн Цяньцзы не ответила, лишь внимательно рассматривала рисунки. Надо сказать, что рисунки были одновременно грубыми и точными. Грубыми, потому что фигуры не были прорисованы, лица без черт. Точными, потому что движения и эмоции были понятны. Было видно, что это густой лес, женщина лежит на земле, отчаянно подняв голову, а перед ней здоровенный мужик замахивается на неё большим ножом. Вдалеке, кажется, тоже идёт резня: кто-то лежит на земле, испуганно ржут лошади, а люди с ножами держат в руках горящие факелы. Мэн Цяньцзы перевернула лист, потом ещё один. И действительно, там была и вчерашняя сцена: женщина в белой рубашке, с наполовину перерезанным горлом, отчаянно ползёт вперёд, с трудом подняв руку, будто пытаясь что-то схватить. Цзян Лянь ловил мираж и рисовал его. Он пытался что-то найти в сценах восьмидесяти-девяностолетней давности. Мэн Цяньцзы отложила рисунки, её взгляд упал на стол: там появилось белое фарфоровое блюдце, на котором лежал вымытый маленький нож. Она взяла нож и стала его рассматривать. Нож был маленьким, сантиметров десять в длину, без рукоятки, лишь обмотанный синей тканью. Лезвие было очень острым, тонким, как ивовый лист, и видно было, что его тщательно точили. Мэн Цзинсун тоже посмотрел на нож: — Вот этим. Одним ударом перерезал горло. Я спросил Старину Га, он сказал, что это его домашний нож, он им пользуется, и он валялся где-то в доме. Мэн Цяньцзы кивнула: — Что ещё? — Его убили у входа на лестницу, там много крови. У двери тоже большая лужа, это капало. В конце он лежал лицом вниз, видимо, упал, войдя в дверь. Всё остальное я тщательно осмотрел, других следов нет. И ещё… Он понизил голос: — Я везде искал. Нашей вещи не нашёл. Золотой Колокольчик не нашли, да ещё и Лю Шэна потеряли. Если бы это была сделка, то они бы прогорели до нитки.