Глава 6 — Глава 6. Незнакомое тепло

Глава 6. Незнакомое тепло Туман не рассеивался. Он сгущался, превращаясь в холодную морось, а затем — в сплошной, оглушительный ливень. Стены воды рушились с неба, стирая тропы, превращая ручей в бушующий поток. Ущелье Духов завывало и стонало. Азнавур, пригнув голову, стоял под скалой, недвижимый, как сама скала. Но старый ишак Борька не выдержал. Его тонкий, пронзительный, полный животного ужаса крик разрывал шум дождя. Он рвался с привязи, безумно вращая глазами. Хаджимурат бросился к нему, скользя по размокшей глине. — Тише, Борька, тише! Но испуг животного был сильнее. Ишак дёрнулся, и повод, намотанный на выступ, лопнул. Борька рванул в сторону, вверх по склону, туда, где была едва заметная тропка к перевалу. Инстинкт гнал его вниз, к людям, к теплу. — Стой! Хаджимурат кинулся в погоню. Дождь хлестал по лицу, слепил. Ноги скользили по мокрым камням. Он видел тёмный силуэт ишака, мелькавший в серой пелене. Ещё один рывок, ещё… И вдруг острая, обжигающая боль пронзила ногу. Он наступил на острый, как бритва, скол скалы, который вонзился глубоко в стопу. Вскрикнуть не успел — тело, повинуясь инерции, уже летело вперёд, в пустоту. Камни, небо, ливень — всё смешалось в хаотичном вихре. Удар. Темнота. --- Темнота была густой и ватной. В ней плыли странные образы: лицо матери, склонённое над ним, рука отца на плече. Но всё это растворялось в пульсирующей боли. Голова гудела, как разворошённый улей. Он попытался пошевелиться — тело не слушалось, было тяжёлым и чужим. И тогда он почувствовал тепло. Не тепло солнца или огня — живое, нежное тепло прикосновения. Кто-то осторожно, мокрой тряпицей протирал его лицо, смывая грязь и кровь. Движения были мягкими, почти материнскими. Он попытался открыть глаза, но веки слиплись. Он лежал, беспомощный, и принимал эту заботу, как умирающий принимает последний глоток воды. Запах. Он пробился сквозь боль и туман в сознании. Свежеиспечённый хлеб. Тёплый, душистый, щемяще знакомый. За ним — тонкий аромат дыма очага, сушёных трав и… овечьей шерсти. Запах жизни. Запас дома. Но не его дома. Он был в сакле. Сухо. Тихо. Шум ливня остался где-то снаружи, приглушённый. Где-то потрескивали дрова в очаге. Хаджимурат наконец смог приоткрыть глаза. Всё плыло. Он лежал на мягкой подстилке из овчин. Над ним склонился силуэт. Не бабушка. И не Лейла. Женщина. Пожилая. Её лицо было изрезано морщинами глубже, чем горные тропы, но в тёмных, проницательных глазах светился необъяснимый покой. Она была одета в простое, тёмное платье, а на голове — белый, безупречно чистый платок. — Не двигайся, джигит, — сказала она голосом, тихим, как шелест высохшей травы, но удивительно чётким. — Нога твоя порезана сильно. Голова ушиблена. Ты у Габибат. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. — Твой ишак умный. Он привёл тебя почти к порогу, — женщина — Габибат — мотнула головой в сторону двери. — Сам, видно, сбежал, испугавшись бури. А потом вернулся, стоит теперь у сарая, отогревается. Конь твой — красавец — тоже здесь. Она поднесла к его губам деревянную чашку с тёплым, горьковатым отваром. — Пей. Это для ясности ума и крепости костей. Он сделал глоток, покорный, как ребёнок. Травяной настой обжёг горло, но странным образом прояснил мысли. Паника, спутница последних дней, отступила, уступая место настороженности. Кто она? Почему помогла? Не связана ли с Асланом? Его рука инстинктивно потянулась к поясу, где должен был быть кинжал. Его не было. Габибат заметила этот жест. Она молча встала, подошла к очагу и вернулась. В её руке лежал его кинжал. Чистый, отполированный. Она протянула его ему рукоятью вперёд. — Хорошая сталь. Храни её. Но сейчас тебе нужна не она, — она положила клинок рядом с ним на овчину. — Тебе нужны покой и хлеб. Она принесла из печи тот самый чурек, запах которого наполнял саклю. Тёплый, с хрустящей корочкой. Он разломила его пополам, и пар поднялся в воздух. — Ешь. Сила вернётся. Хаджимурат взял хлеб. Тепло обожгло пальцы. Он отломил кусок, положил в рот. И в этот момент, с непривычной остротой, понял, как он голоден. Не просто голоден телом. Изголодалась душа по этому простому жесту — накормить, обогреть, не требуя ничего взамен. Он ел, а Габибат сидела рядом, молча, глядя на огонь. В её молчании не было ни жалости, ни любопытства. Было принятие. Как будто она нашла в горах раненого волчонка и просто дала ему shelter — кров. — Я одна живу здесь, — сказала она вдруг, не глядя на него. — Дети разъехались, муж давно в земле. Со мной только овцы да старая собака. Горные духи привели тебя ко мне. Не спрашивай — зачем. Просто привели. Хаджимурат посмотрел на её профиль, освещённый пламенем. Это не была бабушка, чья суровость рождала страх. Это была другая грань гор — не суровая скала, а та тёплая, плодородная земля у её подножия, которая даёт жизнь даже самому случайному семени. Он доел хлеб. Боль в ноге и голове не утихла, но её остроту смягчили тепло, еда и это странное, необъяснимое чувство безопасности. Он был в доме врага? Или нашёл нечаянного союзника? Он не знал. Но впервые за много дней его глаза начали тяжелеть не от изнеможения и ужаса, а от простой, животной усталости. Он позволил векам сомкнуться. Под треск огня и завывание ветра снаружи он погрузился в сон, не боясь проснуться. А Габибат продолжала сидеть у очага, изредка поглядывая на спящего мальчика с лицом старика. И в её глазах, таких же тёмных, как ночь за стенами, читалась не просто забота. Читалась знание. Как будто она видела не просто ребёнка, а тень той тяжелой судьбы, что шла за ним по пятам.