Наш дом стоял на особой земле — прямо во внутреннем дворе замка Скалицы. Для любого жителя города или окрестных деревень одно это соседство с паном Рацигом уже было предметом жгучей зависти и уважения. Но жили мы, если честно, до неприличия скромно для такого «престижного» адреса.
Дом был типовым, каких сотни по всей Богемии: тесные сени, широкая добротная горница да клеть для припасов. Никаких излишеств, только надежность. Каменный фундамент, вросший в землю на века, крепкий, высушенный годами брус, щедро обмазанный глиной и побеленный известью. Оконца маленькие, словно бойницы, но со ставнями, которые прилегали так плотно, что ни один сквозняк не мог пробраться внутрь зимней ночью. Двери — тяжелые, дубовые, на кованых петлях работы отца. Вот, пожалуй, и всё наше богатство.
Внутри горница казалась просторной, но обставлена была по-спартански. Пара грубо сколоченных столов — один для готовки, другой для еды, — да пяток лавок вдоль стен. На них, правда, мать постелила тканые пестрые половички с замысловатой вышивкой — она любила, чтобы даже простые доски радовали глаз и грели, когда садишься.
Впрочем, была у нас одна гордость, которой отец дорожил не меньше, чем своей кузницей — огромная открытая печь. Её нам по старой дружбе сложил главный каменщик замка, тот самый мастер, что отвечал за неприступность крепостных стен. Печь вышла знатная: пузатая, вместительная, она с жадностью пожирала охапки дров и угля, согревая дом даже в самые лютые морозы. Конечно, ей было далеко до того изразцового чуда, что я мельком видел в доме богатых торговцев, когда помогал отцу в работе, но для нас она была настоящим сердцем дома.
Вдоль стен тянулись полки и стеллажи, заставленные всякой всячиной. Отец, суровый и прагматичный во всем, что касалось железа, имел одну слабость — он не мог отказать матери в красивой посуде. Она была просто без ума от всех этих расписных горшков, кувшинов и мисок. И хотя ели мы, как простые люди, из деревянных плошек, эти глиняные и керамические изделия стояли на видных местах, радуя глаз глазурью. Признаться, глядя на них, я иногда холодел от одной мысли о том, сколько грошей ушло на эту красоту. Да я бы лучше с земли ел, как пес, чем рискнул бы разбить такую тарелку! Уж слишком хорошо я представлял, сколько эля можно было бы купить на вырученные за неё деньги.
Но главным сокровищем горницы был сундук.
Он царил в углу, массивный и внушительный, словно сейф, в котором хранят казну королевства. Мы с отцом ковали его вместе, долгими зимними вечерами, месяц за месяцем выверяя каждую деталь. Это был не просто ящик для вещей — это был наш совместный шедевр. Стенки его были обшиты полосами черненого железа, переплетенными так хитро, что казалось, будто сундук оплетен стальной лозой. Углы защищали мощные накладки в виде львиных лап, а крышку венчал сложный, многосоставной замок с секретом, щелчок которого звучал для меня как музыка. Позже нам даже пришлось повторить эту работу на заказ для самого пана Рацига — он случайно заметил наш сундук, когда заходил проведать отца, и не смог устоять. Но наш, первый, все равно казался мне лучше. Роднее.
***
Наконец, набив брюхо так, что в животе потеплело, я с трудом поднялся из-за стола и потянулся до хруста в суставах. Тянуть время было бесполезно — как ни крути, а работа сама себя не сделает, да и отец ждать не будет вечно.
Я подошел к сундуку, тому самому, нашей гордости, и с тихим, певучим щелчком откинул тяжелую крышку. Внутри меня ждала стопка свежего белья, аккуратно сложенная матерью. Я достал чистую рубаху и штаны. Мои же собственные, те, в которых я заявился под утро, находились, мягко говоря, в непотребном состоянии. Рассматривая их при свете дня, я невольно задался вопросом: в какие же передряги мы вчера встряли и в какой канаве я планировал ночевать, если бы не доковылял до дома? Одежда была покрыта слоем серой дорожной пыли, пятнами смеси чего-то липкого: то ли мясной подливы, то ли пива, и от неё невыносимо разило прогорклым потом и кислым перегаром.
Я поморщился, вдохнув этот букет. Смердело так, что даже мухи, казалось, облетали меня стороной. Я осмотрел себя и понял: одной сменой одежды тут не обойтись. От меня самого несло не лучше, чем от старого козла. Придется мыться. Иначе отец просто выгонит меня из кузницы за то, что я пугаю заказчиков своим амбре.
Я мельком выглянул в окно, выходящее во двор перед домом, затем метнулся к тому, что смотрело в огород. Убедившись, что отец занят делом — из кузницы доносился ритмичный звон молота, — я, оставшись в одних портках, шмыгнул в сени.
Аккуратненько, стараясь не скрипнуть петлями, я приоткрыл тяжелую входную дверь и выглянул наружу. Неподалеку от порога, сидя на скамеечке, увлеченно работала иголкой мать. Она штопала какую-то одежду. Приглядевшись, я узнал свою вторую рубаху — ту самую, которую порвал на прошлой неделе.
Внутри что-то неприятно кольнуло. Опять я создаю ей лишнюю работу. Вместо того чтобы отдыхать, она снова вынуждена стирать мое грязное тряпье и латать дыры, которые я проделываю с завидной регулярностью. Стало стыдно. Но я тут же отмахнулся от этой мысли, задвинув совесть куда подальше. Сейчас не время для сантиментов.
Я выждал момент, когда она склонилась над шитьем, и, словно заправский воришка, бесшумно выскочил из двери. Пригнувшись, я шмыгнул за угол дома, туда, где под раскидистой липой стояла большая кадка с водой. Похоже, мама с утра устроила грандиозную стирку, и мне крупно поезло — в кадке была свежая, прозрачная вода, приготовленная для полоскания.
Я огляделся по сторонам, нашел поодаль деревянное ведро и, стараясь не плескать, зачерпнул ледяной воды. Отойдя немного в сторону, чтобы не наделать грязи прямо у дома, я принялся спешно поливать себя, морщась от холода. Вода из кадки была обжигающе холодной, настоящей, колодезной, и оттого контраст с душным, нагретым воздухом был просто ошеломляющим. Я фыркал, тер себя яростно, смывая липкий пот и хмельную муть. В какой-то момент вода в ведре стала настолько мутной, что мне пришлось, воровато оглядываясь, украсть еще пару ведер, чтобы наконец почувствовать себя человеком.
Конечно, я понимал, что мои усилия отчасти напрасны — через час работы в кузне я снова пропотею семью потами. Но, по крайней мере, перед отцом я предстану не как похмельное чудовище, а как приличный подмастерье.
Наспех обтершись какой-то тряпкой и ощущая приятную свежесть на уже начавшей гореть от солнца коже, я шмыгнул обратно в дом. Повязку с руки я снял еще у кадки и тщательно промыл рану. Выглядела царапина уже не так страшно — края подсохли, взялись корочкой. Я решил не привлекать внимание и не бинтовать её снова. Сегодня всё равно весь день работать в толстых кожаных перчатках, никто и не заметит. А лекарств для заживления такой ерунды у нас отродясь не водилось. Да и, как любила говорить мама: «Заживёт, как на собаке, ты же здоровый лоб, ничего с тобой из-за такого пустяка не случится».
Прошмыгнув обратно в дом, я натянул одежду прямо на едва подсохшую кожу. Когда я натягивал чистые штаны, что-то стукнуло об пол. Черт! Из кармана выпали мои игральные кости. Три штуки прыгнули по доскам, как резвые блохи, и замерли под лавкой. Я, чертыхаясь, нырнул за ними. Поднял, подул на удачу — «шестерки»! Хороший знак. Я сжал их в кулаке, чувствуя приятную тяжесть, и быстро распихал по карманам. Без них я чувствовал себя голым, словно солдат без меча. Пусть лучше отец думает, что я бездельник, чем узнает, какой я на самом деле игрок.
Когда я полностью оделся, ткань тут же, словно губка, впитала оставшуюся влагу и противно прилипла к телу. Я тихо выругался. В очередной раз проклял эту невыносимую, удушающую жару. Погода была безжалостна и явно не собиралась брать в расчет планы отца на кузнечные заказы. Солнце шпарило так, что даже камень плавился, а отцу всё нипочем. Несмотря на возраст и скрипящие суставы, он уходил в работу с головой, не замечая ни моего похмелья, ни моих желаний просто полежать в тени. Ему было плевать на жару, и он искренне считал, что мне должно быть плевать тоже.
Немного поворчав про себя, я бросил взгляд на кухонный стол. Там, прикрытая марлей, стояла миска со свежим, еще теплым сыром. Запах от него шел просто умопомрачительный. Воровато оглянувшись на дверь в сени — не идет ли кто? — я схватил пару здоровенных кусков и, почти не жуя, закинул их в рот. Сыр оказался божественным: жирным, насыщенным, с легкой кислинкой. Не чета той пересоленной гадости, что подают в трактире.
Запив украденное лакомство водой прямо из кувшина, я вытер рот рукавом и вышел в сени, готовый наконец идти к отцу. Но тут черт меня дернул. Зачем-то я свернул не к выходу, а заглянул в клеть.
Пройдясь между стеллажами с припасами, я бесцельно порылся в мешках с капустой и крупой, пытаясь найти что-нибудь вкусное. Глупость, конечно. Я только что наелся до отвала. Но эта привычка — утащить и съесть втихую, пока никто не видит — въелась в меня с детства. И хотя мы никогда не голодали и всё было в достатке, эта «вторая натура» хомяка-воришки никуда не делась. Руки сами тянулись взять то, что плохо лежит.
В дальнем углу клети притаился еще один сундук. Старый, окованный железом, он был всегда заперт. Ключ хранился только у отца, и я даже толком не знал, что там внутри — старые инструменты, деньги или какие-то семейные реликвии? Но этот чертов сундук манил меня, как медом намазанный. В очередной раз я подошел к нему, оглянулся и дернул крышку. Бесполезно. Заперто намертво.
Отдать должное, я не был бы собой, если бы просто смирился. Планы по его вскрытию я вынашивал уже давно. Мой закадычный друг Фрицек, имевший весьма специфический опыт в «работе» с замками (и я даже не хотел спрашивать, где он этот опыт приобрел и на кой ляд он ему вообще понадобился), взялся научить меня обращаться с отмычкой. Получалось у меня, прямо скажем, так себе. То ли руки росли не из того места, то ли чувствительность пальцев от грубой работы в кузне притупилась, но я раз за разом ломал хрупкий металл, оставляя обломки в скважине и окончательно портя механизм.
Благо тренировались мы не дома, а в столярке, где работал друг. Как только я в очередной раз портил местную собственность, мы, переглянувшись, бежали оттуда вприпрыжку — ибо «не пойман — не вор». Зато сами отмычки я научился делать виртуозно. В свободное время, пока отца не было дома, я довольно быстро приноровился ковать их из обрезков гвоздей, что валялись чуть ли не по всему двору. Фрицек был в восторге от такого бесплатного снабжения инструментом.
Наконец, поняв, что и сегодня сундук мне не поддастся, и не найдя себе больше никакого «полезного» применения ни в горнице, ни в клети, я вздохнул и вышел из дома. Пора на каторгу.
Обновлено: 19.02.2026