Воздух был густым, пропитанным теплым запахом старого дерева и распаренной чечевичной каши. Я чувствовал этот аромат даже сквозь мутную пелену сна. Родной, домашний запах, который обычно дарил покой, сейчас почему-то отзывался глухой тошнотой.
Домой я заявился уже за полночь, вдрызг пьяный, на ногах держался чудом. Но, надо отдать мне должное, умудрился просочиться в дом тихо, как мышь, не разбудив родителей, и рухнул на свою лавку у стола. Жесткая, нетесаная доска, даже не прикрытая шкурой, в тот момент показалась мне мягче королевской перины.
Я лежал, прислушиваясь к звукам. В животе предательски заурчало — судя по всему, родители из-за меня нормально не позавтракали, оставив кашу томиться. Отец этого так не оставит. Уж за работой он мне точно выскажет все, что думает о моем поведении, да еще и припомнит пару старых грешков.
Сквозь дрему донеслись тихие, размеренные шаги во дворе. Скрипнула тяжелая входная дверь, впуская порцию жаркого спертого воздуха, затем вторая — в горницу. И тут же над ухом раздался возмущенный возглас матери:
— Генри! Вставай! Пора за работу!
Она деловито прошла по комнате, стуча шурша грубой тканью домашнего платья, и с легким стуком опустила что-то у печи. По звуку — плетеную корзину. Значит, уже успела сбегать на рынок. Плохой знак. Если мать на ногах с самого утра, то сейчас меня ждет не просто пробуждение, а воспитательная проповедь.
Я замычал что-то нечленораздельное, пытаясь отогнать назойливую реальность, и сладко, до хруста в костях, потянулся. Каким-то чудом перевернулся на спину, балансируя на узкой лавке, и уже открыл было рот, чтобы привычно заныть про тяжелую ночь и больную голову... Обычно это работало: мама жалела меня и прикрывала перед отцом. Но не сегодня.
Снаружи, со стороны кузницы, долетел раскатистый бас отца. Он заполнил собой весь двор, просочился сквозь стены и молотом ударил мне по ушам:
— Вставай! Или я приду и подниму тебя сам!
От этого голоса я дернулся, как от пощечины, и распахнул глаза. Яркий свет резанул по зрачкам. Я сощурился и покосился на окно. В проеме, нагло устроившись на подоконнике, сидел петух. Он деловито крутил головой, словно подтверждая слова отца: «Солнце-то уже высоко! Вставай, лежебока, хватит дрыхнуть!».
Мать тут же подхватила, явно продолжая их утренний разговор. Похоже, мое отсутствие в кузнице уже было главной темой дня, и отмазаться не выйдет.
— Ты слышал? Лучше не зли его.
Я с трудом перевел мутный взгляд с окна на мать. Она нависла надо мной, уперев руки в бока, всем своим видом выражая крайнее недовольство. Настоящий коршун, защищающий порядок в гнезде.
Кряхтя, я принял сидячее положение, упершись руками в край лавки, чтобы мир перестал раскачиваться.
— Живо поднимайся, завтрак уже на столе, — отрезала она.
Я снова посмотрел на неё, пытаясь сфокусировать взгляд. Перед глазами все плыло. Чтобы хоть как-то прийти в себя, я поднес ладони к лицу и с силой растер кожу, надеясь, что это поможет взбодриться.
В этот момент взгляд матери зацепился за мою правую руку. На ней была своего царапина, которую я неумело перемотал. Грязная тряпица, служившая повязкой, пропиталась кровью. По-хорошему, её нужно было сменить еще вчера, а лучше вообще снять и промыть рану, но в пьяном угаре я об этом благополучно забыл. Царапина была пустяковой, больше раздражала своим видом, чем болела, но мать среагировала мгновенно.
Она перехватила мое запястье, пытаясь поднять руку к свету и рассмотреть увечье.
— Что это?! — в ее голосе звенела тревога.
Я резко дернул руку на себя, высвобождаясь из хватки. Она не стала удерживать, отпустила, но теперь в её глазах читался немой вопрос.
— Стой... это еще что? Опять за старое? — мать замерла, её глаза сузились. — Ох, Генри, сколько раз я тебе говорила про драки?!
Она выпрямилась, насупила брови и, словно деревенский священник на проповеди, всплеснула руками. Началось.
— А-а, да ерунда, — наконец подал я голос, стараясь звучать как можно беззаботнее. — Это всего лишь царапина.
Я небрежно тряхнул ладонью, всем видом показывая: «Со мной все нормально, мам, не заводись». Но этот номер не прошел. Мать скрестила руки на груди и склонила голову набок, глядя на меня с тем особым, пронзительным недоверием, на которое способны только матери.
— Ты что, снова дрался на мечах, да? — Она снова нависла надо мной, как тот самый коршун. — Молись, чтобы отец ничего не узнал!
Маму я любил всем сердцем, правда. Но в такие моменты она начинала меня не на шутку напрягать. Не будь отца дома, я бы просто встал и молча ушел, хлопнув дверью. Но сейчас приходилось выбирать из двух зол меньшее. Оставалось лишь сидеть и слушать.
— Ты прекрасно знаешь, как он к этому относится! — продолжала она, понизив голос до зловещего шепота.
Я отвернулся, сверля взглядом земляной пол. Знал ли я? О да. Отец всей душой ненавидел мое страстное желание научиться фехтованию. Я уже не раз и не два огребал от него просто за попытки понять, каким концом правильно держать меч. У него была какая-то иррациональная, лютая нетерпимость ко всему, что связано с оружием в моих руках. Будто меч был ядовитой змеей. Поэтому мне ничего не оставалось, кроме как изворачиваться и врать, лишь бы не подтверждать мамины догадки.
— Не волнуйся, это не то, что ты думаешь, — я набрался смелости, поднял голову и бросил на нее самый честный взгляд, на который был способен с похмелья. — Я просто оцарапался. Случайно.
Мать помолчала, изучая мое лицо.
— Ну... Что уж теперь. Только не беги ко мне жаловаться, когда тебя серьезно поранят! — Она махнула рукой, сдаваясь, сделала пару шагов прочь и отвернулась к печи. — А теперь давай, вставай, шалопай!
Тон у нее был всё еще строгий и властный, но в нем уже проскальзывали те самые теплые, заботливые нотки, которые я так любил. Она принялась выкладывать продукты из корзины на стол, но периодически бросала на меня быстрые, проверяющие взгляды.
Я уперся ладонями в колени, с кряхтением поднялся и, широко зевнув, потянулся так, что в спине громко хрустнуло.
Мать снова обернулась.
— Ты посмотри, на кого ты похож! — не удержалась она, оглядывая мой помятый вид. — Что ты вообще делал прошлой ночью?
Я понимал: молчать нельзя. Зная её характер, она не успокоится. Если я не дам ей ответов, она пойдет сама опрашивать людей в крепости. А свидетелей моего вчерашнего «триумфа» мне совсем не нужны. Нужно выдать ей полуправду. Что-то правдоподобное, но безобидное.
Подумав пару секунд, я начал заливаться соловьем:
— Да ничего особенного. Мы с приятелями немного посидели в корчме. К нам подсел какой-то странник, и мы расспрашивали его о том, что творится в мире... Ну и я не заметил, как пролетело время.
Я говорил уверенно, даже с ленцой, отмахиваясь — мол, обычное дело, мам, болтовня, скука.
Многое из сказанного было чистой правдой. Я лишь тактично опустил одну маленькую деталь: мы не просто "расспрашивали" странника, а безбожно обобрали бедолагу в кости, используя крапленые кубики, и напились на его же деньги до поросячьего визга.
— Надеюсь, он не забил тебе голову всякой чушью! — мама строго погрозила мне рукой, в котором всё еще был зажат пучок сушеных трав. — Мне всё равно кажется, что ты что-то недоговариваешь. И это как-то связано с царапиной у тебя на руке и тем подозрительным типом с мечом, который недавно ошивался в городе.
Она прищурилась, словно пытаясь прочитать мои мысли.
— Ты думаешь, он учит меня драться? — я сделал максимально удивленное лицо. — Мам, ну зачем мне это здесь, в деревне? Я говорю тебе чистую правду.
Я соврал, не моргнув глазом. И даже совесть не кольнула. Всю последнюю неделю, что этот бродячий наемник пробыл в Скалице, я каждый божий день изводил его просьбами, подкупал выпивкой и тренировался с ним до седьмого пота. Самое смешное, что эту царапину я получил действительно от деревянного меча, но совсем иным, куда более нелепым способом. Я просто засмотрелся на Терезу, дочку мельника, которая в тот момент стала моей спарринг-партнершей, и, воспользовавшись моментом, огрела меня исподтишка так, что я только и мог смотреть на ободраную руку. Но маме знать детали моих «подвигов» ни к чему.
— Ладно, как скажешь, — она вздохнула, сдаваясь. — Я не хочу устраивать допрос, но ты знаешь, как твой отец смотрит на такие вещи.
На её лице наконец появилась слабая, теплая улыбка, а голос смягчился. Гроза миновала. Решив закрепить успех, я продолжил задавать невинные вопросы, чтобы окончательно усыпить её бдительность.
— А Матуш и Фрицек не заходили за мной? — я вспомнил своих собутыльников. Учитывая, что вчера я провожал их, еле переставляя ноги, а сам дошел до дома более-менее вертикально, они должны быть в порядке. Ну, или хотя бы живы.
— Нет, я не видела их сегодня утром, — произнесла мама с таким нажимом, что мне сразу все стало ясно.
Я прекрасно знал, что это значит. Видела. И еще как видела. И, судя по тону, была крайне недовольна этой встречей. Похоже, с самого утра эта парочка уже успела влипнуть в какую-то историю. «Ну ни секунды без дела», — я внутренне усмехнулся. Мои друзья не меняются.
Мама, не глядя на меня, продолжила, энергично нарезая хлеб:
— Ты, наверное, найдешь их в корчме. Они ошиваются там каждый божий день.
В переводе с маминого языка это означало: «А тебе туда сегодня путь заказан. Тебя ждет кузница и отец, который скоро придет сюда сам и выволочет тебя за шкирку, если ты сейчас же не возьмешься за ум».
Я едва заметно закатил глаза, но промолчал.
— Мама... — начал было я примирительно.
— Ты уже почти взрослый, Генри, — перебила она, вдруг став серьезной. Она отложила нож и повернулась ко мне. — Вскоре отец передаст тебе все дела в кузнице. Ты станешь мастером. И ты уже несколько месяцев ухаживаешь за Бланкой...
Она громко, театрально вздохнула, глядя на меня с грустью и надеждой одновременно:
— Зачем ты попусту тратишь время с этими двумя бездельниками? От них одни неприятности.
Я на секунду потупил взгляд, смотря куда угодно, только не на мать, и решил, что лучшая защита — это смена темы:
— Отец сильно сердится, что я так долго дрых?
— Ну, скажем так, его это не радует, — мягко ответила она. — Вчера ты обещал ему помочь закончить меч для пана Рацига. Ты же знаешь, он уже не так молод, годы берут свое, ноги часто болят... Он слишком горд, чтобы жаловаться вслух, но ему нужна твоя помощь, Генри. Твои молодые руки.
— Я знаю, — вздохнул я, чувствуя укол совести. — Не волнуйся, мама. Конечно, я помогу ему.
— Вот и хорошо. — Она кивнула своим мыслям. — Он всегда жалуется на колени перед ненастьем. Надеюсь, на этот раз старые кости его подводят — сегодня такой пригожий день!
Она мечтательно прикрыла глаза и улыбнулась, выглянув из окна. Из всех жителей замка она, наверное, единственная искренне любила этот зной. Могла часами сидеть на солнцепеке, словно ящерица, впитывая тепло, от которого у других уже темнело в глазах. Её, казалось, вообще не брала та запредельная духота, что стояла в долине последние дни. Прямо как в...
У меня внутри всё оборвалось. Я представил, какая температура сейчас должна быть в кузнице, у раскаленного горна. Идти работать расхотелось окончательно и бесповоротно.
— Тебе не нужна помощь, мам? — я вытащил из рукава последний козырь «заботливого сына», надеясь оттянуть неизбежное.
Но удача сегодня явно отвернулась от меня.
— Спасибо, Генри, но я справлюсь сама. У меня все в порядке, — она даже не заметила моей хитрости, легко махнула рукой и направилась к выходу. — Лучше иди, помоги отцу с этим мечом.
Дверь за ней закрылась. Я постоял еще пару секунд в тишине, почесал затылок и глубоко, обреченно вздохнул. Делать нечего. Но перед каторгой не мешало бы подкрепиться.
Я развернулся к столу и плюхнулся на ту самую лавку, где еще недавно так сладко спал. Осмотрел «поляну», которую накрыла мама. Похоже, все это ждало меня еще с тех пор, как она ушла на рынок. На грубой столешнице лежало несколько наливных красных яблок, пара еще мягких рогаликов, источающих аромат сдобы, и миска с остывшей, но от того не менее аппетитной чечевичной похлебкой.
Живот снова напомнил о себе громким урчанием. Я схватил ложку и принялся уплетать еду за обе щеки.
Обновлено: 03.02.2026