Ночью, пока лазарет спал тревожным сном, Варя Черноус колдовала. В самом дальнем углу палаты, над тусклым огоньком свечи, она священнодействовала над котелком. В кипящую воду летели щепотки сушеных трав, измельченные корешки и что-то, подозрительно напоминающее мох. Главным ингредиентом был корень болотного скорохода — редкое и, по заверению бабки-травницы из ее деревни, невероятно мощное средство для «укрепления нутра».
— Чтобы кровь быстрее бежала, чтобы хворь отскакивала, чтобы сила в жилах была, как у быка, — шептала она, помешивая варево веточкой.
На рассвете эликсир был готов. Он имел цвет застоявшейся прудовой воды и пах сырой землей. Варя, однако, видела в нем не сомнительную жижу, а эссенцию здоровья. С обезоруживающей улыбкой и черпаком наготове она начала свой крестовый поход за всеобщим иммунитетом.
Первыми жертвами стали лежачие больные, которые не могли ни убежать, ни внятно отказаться.
— Вот, миленький, утренний отвар для бодрости! — щебетала она, поднося кружку к губам солдата с перевязанной головой. — Пей до дна!
Солдат послушно выпил.
Лобанов, который как раз собирался на завтрак, был перехвачен у выхода.
— Семен, выпей! Я для всех приготовила! Это силы придает! Будешь крепкий, как дуб!
— Пахнет как-то не очень, — поморщился Лобанов.
— Это потому что всё натуральное! — с жаром убедила его Варя. — Никакой алхимии, только сила земли!
Лобанов, который уважал всё «натуральное» и «от земли», пожал плечами и осушил кружку. Хмыкнул и пошел за кашей.
Романенко, наблюдавший эту сцену, лишь ехидно усмехнулся. Когда Варя подошла к нему, он картинно выставил перед собой ладонь.
— Черноус, я, конечно, ценю твой энтузиазм, но предпочитаю укреплять иммунитет более традиционными методами. Например, здоровым пофигизмом и крепким сном. А эту болотную тину оставь для Лобанова. Ему для мыслительного процесса полезно, чтобы в голове хоть что-то булькало.
Первый тревожный звонок прозвенел минут через двадцать. Солдат с перевязанной головой вдруг сел на койке, выпучив глаза.
— Ой, — сказал он и, прижимая руки к животу, поковылял в сторону отхожего места.
Следом за ним странно позеленел и вскочил его сосед. А потом еще один.
Лобанов, доедавший кашу, внезапно замер с ложкой на полпути ко рту. В его животе раздалось такое урчание, что сидящий рядом арбалетчик испуганно потянулся за ножом.
— Что-то мне… нехорошо, — пробормотал Семен и, опрокинув скамейку, широкими скачками понесся из палатки.
Через час лазарет превратился в филиал преисподней. Узкая тропинка к выгребной яме стала самой оживленной магистралью в лагере. Больные, которые до этого не могли пошевелиться, обрели второе дыхание и сверхъестественную резвость. Пациент со сломанной ногой скакал на здоровой, как обезумевший кузнечик. Другой, с перевязанными руками, пытался расстегнуть штаны зубами. Стоны боли смешались со стонами совершенно иного рода.
Левин, ставший свидетелем этого массового исхода, забился в угол и лихорадочно обматывал лицо марлей.
— Холера! Это холера! Или брюшной тиф! — причитал он. — Я же говорил! Антисанитария! Мы все умрем!
Романенко сидел на ящике с бинтами, с циничным наслаждением наблюдая за происходящим.
— Какой перформанс, а? — сказал он в никуда. — Варя, ты гений. Ты изобрела самое эффективное слабительное в истории человечества. Тебя надо представить к ордену «За освобождение кишечников».
В самый разгар хаоса, когда вонь в палатке достигла критической отметки, из своей каморки, разбуженный шумом, появился Быков. Он был мрачнее тучи, помятый после вчерашнего и злой, как василиск с похмелья. Он остановился на пороге, вдохнул воздух и замер. Его ноздри затрепетали, как у гончей, взявшей след. Он не спрашивал. Он уже всё понял.
Его взгляд просканировал мечущихся пациентов, паникующего Левина, веселящегося Романенко и остановился на Варе. Она, бледная и растерянная, пыталась помочь одному из страждущих, предлагая ему… еще одну кружку своего отвара.
— Чтобы силы восстановить, — лепетала она.
— ЧЕРНОУС! — голос Быкова был не громом. Гром по сравнению с этим был бы успокаивающей колыбельной. Весь шум в палатке мгновенно стих. Даже те, кто был на полпути к заветной яме, замерли.
Варя медленно обернулась.
— Ты, — Быков сделал шаг вперед, и казалось, сама земля под его сапогами застонала. — Ты решила провести учения по экстренной эвакуации кишечников?! Ты устроила в моем лазарете день открытых сфинктеров?!
— Андрей Егорович, я хотела как лучше… — прошептала Варя, сжимая в руках черпак. — Для иммунитета…
— ДЛЯ ИММУНИТЕТА?! — взревел Быков. — Ты только что применила против целого батальона оружие массового поражения! Скоя'таэли со своими стрелами — просто дети по сравнению с тобой и твоим супчиком! У меня бойцы, которые прошли битву при Соддене, сейчас плачут и просятся к маме! У них швы на ранах лопаются от натуги!
Он подошел к ней вплотную и заглянул в котелок.
— Что это?!
— Корень болотного скорохода… — пискнула Варя.
— СКОРОХОДА?! — глаза Быкова стали размером с блюдца. — Ты идиотка?! Его же используют, чтобы лошадей перед ярмаркой прочищать! В дозировке один корешок на ведро воды! Сколько ты его туда бухнула?!
— Ну… мешочек…
— МЕШОЧЕК?! Да тебя нужно саму этим накормить, привязать к столбу и смотреть, взлетишь ты на реактивной тяге или нет!
Он вырвал у нее из рук черпак.
— Романенко! Левин! Отставить панику и веселье! Всем больным — толченый уголь и отвар из дубовой коры! Живо! Лобанова найти и заставить драить сортир! А ты, — он снова повернулся к Варе, — ты, ходячая дизентерия, будешь лично менять солому под каждым. Голыми руками. Чтобы ты раз и навсегда запомнила, что твои "благие намерения" пахнут дерьмом! В прямом смысле этого слова!
Обновлено: 23.01.2026