Крики офицера с раздробленной рукой эхом разносились по коровнику, заглушая стоны остальных больных. Боль была настолько сильной, что Лобанову и Романенко приходилось держать его вдвоем, чтобы он не бился о койку. Чародейка Лидия стояла в стороне, бледная, как ее белоснежный жеребец. Она была изгнана из эпицентра событий, стала парией в том самом месте, куда ее прислали «усилять».
Быков, игнорируя ее, готовился к работе. На столе рядом с ним лежали инструменты, больше похожие на орудия пыток: долото, молоток, тяжелые костяные щипцы.
— Итак, дети, — сказал он, обращаясь к своим интернам, но глядя прямо на чародейку. — Сегодня у нас уникальный урок. Деконструктивная хирургия. Ваша коллега, магистр изящных искусств, — он сделал ядовитую паузу, — построила внутри руки пациента красивый, монолитный мавзолей из его же собственных костей. Наша задача — аккуратно разобрать этот памятник глупости, не убив при этом архитектора. То есть, пациента.
Он подошел к столу.
— Магия — это молот, который бьет по площадям. Она видит сломанное и делает его целым. А хирургия, идиоты, — это ключ. Она находит маленькую замочную скважину, поворачивается в ней и чинит механизм изнутри. Сейчас я покажу вам разницу. Лобанов, держи плечо так, будто от этого зависит твое жалование! Романенко, зажимы и тампоны. И молись, чтобы он не умер от болевого шока.
Он взял долото и маленький молоточек.
— Видите? — он указал на рентгеновский, почти видимый сквозь кожу контур уродливой кости. — Она запечатала внутри десятки мелких осколков. Они сейчас, как шрапнель, режут ему нервы и сосуды изнутри. Нам нужно вскрыть эту темницу.
Он приставил острие долота к руке.
— Легкий удар, — скомандовал он сам себе.
Романенко за его спиной ударил молоточком. Раздался глухой стук. Офицер взревел.
— Еще.
Стук.
— Еще.
Стук.
Лидия смотрела на это с ужасом. Это было грубо. Это было отвратительно. Это было похоже на работу мясника. Она хотела отвернуться, уйти, призвать очищающее пламя и сжечь этот вертеп. Но не могла. Что-то заставляло ее смотреть.
Под ударами молотка на костяном монолите появилась трещина. Быков отложил долото и взял щипцы.
— А теперь, — прошептал он, — самое интересное.
Он с невероятной, почти нежной осторожностью ввел кончики щипцов в трещину и с хрустом отломил первый кусок костяного нароста. Затем, как археолог, извлек из кровавого месива крошечный, острый осколок.
— Вот он, — показал он его интернам. — Первый гвоздь в гробу нашего пациента. Он сидел прямо на лучевом нерве. Еще пара часов — и рука бы отнялась навсегда. Твоя магия этого видела, красавица?
Лидия молчала. Она видела. Она видела не мясника. Она видела часовщика, который с помощью кувалды и зубила вскрыл корпус часов, чтобы починить крошечный механизм. Она видела логику в этом варварстве. Жестокую, кровавую, но безупречную логику. И она понимала, что ее собственная, элегантная и мощная магия была слепа. Она работала с концепциями — «сломано», «цело», — а этот грязный, пьяный человек работал с реальностью.
Операция длилась почти два часа. Быков, покрытый потом и кровью, методично, осколок за осколком, разбирал ее творение. Он ломал, чистил, выравнивал, а затем заново, как конструктор, складывал кости, фиксируя их стальными спицами, которые Романенко сделал из заточенных гвоздей.
Когда все было кончено, рука офицера снова превратилась в кровавое месиво. Но теперь это было правильное, здоровое месиво. Месиво, которое могло зажить. Быков наложил последний шов и выпрямился, пошатываясь от усталости.
— Перевязать. Шину. И двойную дозу обезболивающего, — прохрипел он. — Будет жить. И даже, возможно, сможет этой рукой держать кружку.
Он подошел к тазу с водой, чтобы умыться. Проходя мимо Лидии, он остановился.
— Запомни, девочка, — сказал он тихо, чтобы слышала только она. — Магия может срастить кости. Но только врач знает, как они должны срастись. В этом вся разница.
Он ушел в свою каморку, оставив ее одну посреди коровника, в котором пахло кровью, потом и ее разбитой вдребезги гордостью. Она смотрела на свои чистые, изящные руки с идеальным маникюром, а потом на окровавленные руки Вари, которая меняла тампоны. И впервые в своей жизни почувствовала себя бесполезной.
В этот момент снаружи донесся глухой, далекий раскат. Не гром. Другой звук. Тяжелый, басовитый.
БУМ.
Через несколько секунд — еще один.
БУМ.
Это была артиллерия. Генеральное сражение начиналось.
Обновлено: 23.01.2026