Ночью заболели еще трое. Болезнь распространялась, как лесной пожар по сухому вереску. Коровник превратился в тикающую бомбу, и Быков чувствовал, как стрелки часов царапают его нервы. Времени на долгие раздумья не было.
— Зола! — объявил он на рассвете, выходя из своей импровизированной лаборатории. — Мне нужна древесная зола! Много! Лобанов, Романенко, берите топоры! Все, что горит за пределами этого сарая — старые ящики, заборы, трухлявые пни — в костер! Чтобы к полудню у меня здесь была гора пепла!
Лобанов, обрадованный возможностью заняться простой и понятной физической работой, с энтузиазимом схватил топор.
— А можно вон ту кривую березу? Она мне не нравится.
— Можно, Лобанов, — кивнул Быков. — Можешь представить, что это твоя голова, и срубить ее к чертям. Так больше золы будет!
— Это называется энтузиазм, — прокомментировал Романенко, лениво поднимая топор. — Редкое заболевание, почти не лечится. Передается воздушно-капельным путем от идиота к идиоту.
Пока двое интернов изображали дровосеков, Быков и Левин готовились к следующему этапу.
— Нам нужен щелок, — сказал Быков, чертя схему на грязном столе. — Это едкий раствор. Золу зальем кипятком, дадим настояться, а потом отфильтруем. Получится прозрачная, мылкая на ощупь дрянь. Щелок, Левин, — это мыло для внутренностей! Он должен сжечь грибок!
— Но… но, Андрей Егорович! — Левин был в ужасе. — Щелок — это же концентрированная щелочь! Это едкий натр! Он прожжет стол, одежду и, возможно, саму ткань мироздания! А вы хотите давать это людям?!
— Не давать, а вводить, — поправил Быков. — Разбавленным. В малых дозах. В качестве эксперимента. У нас есть выбор, Левин: или они умрут от болезни, или у них есть шанс умереть от моего лечения. Я предпочитаю второй вариант. Он хотя бы оставляет мне пространство для маневра.
Тем временем Варя, не участвуя в общем безумии, сидела в своем углу. Слова Иорвет — «цветок, что горит, но не сгорает» — не выходили у нее из головы. Это было похоже на загадки, которые загадывала ей в детстве бабушка-травница. Она начала лихорадочно перебирать свои мешочки, высыпая на тряпицу сушеные листья, корни и лепестки. Ромашка, зверобой, подорожник… все не то.
И вдруг она замерла. На дне самого старого, потертого мешочка она нащупала что-то маленькое и твердое. Она вытряхнула это на ладонь. Это был крошечный, сморщенный бутон, похожий на засохшую звездочку. Она почти забыла про него. Бабушка называла его «ведьмин огонек», или «огнецвет». Он рос в самых глубоких топях, и найти его было большой удачей. Говорили, что он светится по ночам…
Варя поднесла цветок к глазам и зашла в самый темный угол коровника, прикрывшись плащом. И там, в густом мраке, она увидела это. От цветка исходило слабое, призрачное голубоватое сияние. Он горел. Горел холодным, болотным огнем.
— Цветок, что горит, — прошептала она, и ее сердце забилось чаще. Она нашла.
В главной части коровника эксперимент был в самом разгаре. Лобанов и Романенко притащили несколько ведер золы. Ее залили кипятком в большом котле. Зловонная серая жижа забулькала.
— Теперь фильтруем! — скомандовал Быков.
Они натянули на пустое ведро кусок мешковины и начали осторожно лить раствор. Сквозь ткань капала почти прозрачная, маслянистая жидкость.
— Осторожно! — визжал Левин, когда одна капля упала на доску стола и та зашипела, оставляя темное пятно. — Я же говорил!
Через полчаса у них было почти ведро едкого, опасного концентрата. Быков взял черпак, чтобы отмерить дозу для разбавления. Он собирался начать испытания на первом, самом безнадежном больном. Он подошел к койке. Левин, дрожа, нес за ним разбавленный раствор. Пациент бредил, его кожа была покрыта потом.
Это был момент истины. Момент, когда его варварская теория должна была либо сработать, либо убить.
— Давай сюда, — сказал он Левину, беря кружку. Он собирался влить первую порцию «лекарства» в горло умирающему.
— Стойте! — раздался в тишине голос Вари. Она выбежала из своего угла, сжимая в кулаке крошечный цветок. — Не надо! Я нашла! Цветок, что горит!
Быков замер с кружкой в руке. Он посмотрел на перепуганное, но решительное лицо девушки, на ее протянутую ладонь, где тускло мерцало что-то маленькое и голубое, а потом на ведро с едкой щелочью в руках Левина. Перед ним был выбор. Между жестокой, выжженной химией и непонятной, тихой магией природы.
Обновлено: 23.01.2026