Первая ночь в коровнике стала испытанием для нервов. Едва последние свечи были потушены, как старый сарай ожил. Заскрипели балки под крышей. В темных углах что-то шуршало. Ветер, завывая в щелях, издавал звуки, похожие на протяжный стон.
Пациенты не спали. Каждый шорох заставлял их вздрагивать.
— Вы слышали? — прошептал один солдат. — Это он. Старый Микко. Ходит.
— Он не ходит, он ищет, — ответил ему дрожащий голос из темноты. — Свою корову Зорьку. А найдет нас…
Варя, дежурившая в эту ночь, сидела, сжавшись в комок, и шептала молитвы. Левин, чья койка была в том же помещении, завернулся в одеяло с головой и пытался убедить себя, что это просто акустические особенности старой постройки.
Утром паника достигла апогея.
Один из пациентов, которому вчера наложили сложную повязку на грудь, проснулся и обнаружил, что повязка перевязана заново. Идеально. Ровными, тугими стежками, на которые был способен только сам Быков.
— Я… я не знаю, — лепетал солдат. — Ночью мне приснилось, что надо мной склонился кто-то… холодный, как могила. И он… он меня лечил. Это был Микко! Он перепутал меня со своей коровой!
Новость облетела лазарет со скоростью лесного пожара. Призрак оказался не злым. Он был… хирургом.
Быков, выслушав этот бред, побагровел.
— Массовая истерия! — рычал он. — Это ты, Черноус, со своими молитвами им мозги запудрила! Или ты, Левин, надышался дымом и ночью пошел бинты перевязывать?!
— Я не вылезал из-под одеяла, Андрей Егорович! — клялся Левин.
— А я тут при чем? Я только молилась! — оправдывалась Варя.
Следующей ночью история повторилась. У другого пациента, которому Лобанов криво наложил шину, к утру конечность была зафиксирована безупречно, с использованием сложного узла, который Романенко видел только в учебниках. А рядом со столом кто-то аккуратно разложил и отсортировал по размеру хирургические иглы.
Паника сменилась благоговейным ужасом. Солдаты начали оставлять для призрака подношения — кусочек хлеба, глоток воды. Они верили, что дух старого фермера о них заботится.
Быков был в ярости. Он не верил в призраков. Но он видел результат. Кто-то по ночам делал его работу. И делал ее идеально. Это было необъяснимо и подрывало его авторитет.
— Сегодня ночью я буду дежурить сам, — объявил он. — И я поймаю этого вашего «призрачного хирурга». И лично проведу ему трепанацию черепа. Чтобы выбить из него всю эту мистическую дурь.
Он засел в самом темном углу, вооружившись тяжелой кочергой и фляжкой с остатками той самой «воды», которую привез Купитман. Часы тянулись медленно. Коровник скрипел и стонал. Быков клевал носом, но заставлял себя не спать.
Около трех часов ночи он услышал тихое движение.
Из угла, где спали интерны, поднялась темная фигура. Она двигалась плавно, бесшумно, как тень. Быков напрягся, сжимая кочергу. Фигура направилась не к выходу, а к койкам пациентов.
Это был Романенко.
Его глаза были открыты, но смотрели в пустоту. Он двигался, как автомат. Лунный свет, пробивавшийся через дыру в крыше, упал на его лицо. Оно было спокойным, сосредоточенным, лишенным обычной лени и сарказма.
Быков замер, наблюдая.
Романенко подошел к пациенту со сложным переломом руки. Он взял со стола бинты и дощечки. Его пальцы, которые днем едва могли удержать иглу, теперь двигались с невероятной точностью и скоростью. Он распутал старую повязку, вправил кость легким, уверенным движением — пациент даже не проснулся — и наложил новую шину. Идеально.
Затем он подошел к столу с инструментами и начал их раскладывать, протирая каждый кусочком чистой ткани. Он действовал как высококлассный, опытный хирург.
Быков смотрел на это, опустив кочергу. До него дошло. Лунатизм. Сомнамбулизм, вызванный стрессом и сменой обстановки. Днем Романенко был ленивым, неуверенным в себе мажором, который боялся ответственности. Но его подсознание, его мышечная память, впитанные от отца-врача и из учебников, знали все идеально. Во сне, когда его дневные страхи и пофигизм отключались, наружу выходил тот врач, которым он мог бы быть. Идеальный врач.
Быков тихо, чтобы не разбудить его, вернулся в свой угол. Он досидел до рассвета, обдумывая увиденное.
Утром, когда Романенко, потягиваясь, вышел к завтраку, Быков подозвал его.
— Ну что, Глеб, как спалось? Призраки не мучили?
— Спал как убитый, Андрей Егорович, — зевнул тот. — Что-то устал за последние дни.
— Устал, значит, — хмыкнул Быков. — Понимаю. Ночная работа, она такая. Утомительная.
Он повернулся к остальным.
— Так, идиоты. Тайна призрачного хирурга раскрыта. Виновник найден. Но он об этом не знает. И не узнает. Ясно?
Интерны удивленно переглянулись.
— С этого дня, — продолжил Быков, и в его глазах блеснул безумный огонек, — Романенко у нас дежурит каждую ночь. Один. А наша задача — обеспечить ему фронт работ. Перед сном я буду лично осматривать пациентов и оставлять на столе все, что нужно для самых сложных перевязок и мелких манипуляций. А вы, — он обвел их взглядом, — будете следить, чтобы его никто не разбудил. Потому что если его разбудить в середине процесса, он может, чего доброго, пришить пациенту ухо к заднице.
Обновлено: 23.01.2026