Подойдя к кафедре, Кёко окинула взглядом собравшихся. Как и всегда, зал был наполнен девушками, одетых совершенно по-разному: от неизменно популярных джинсов с футболками до более официальных платьев. Некоторые упрямо явились в костюмах, несмотря на неоднократные заверения, что это не обязательно и даже не приветствуется.
Среди собравшихся были как постоялицы и местные девушки, у которых выдалось свободное время, так и — в подавляющем большинстве — приезжие. Они прибыли со всей Земли и, реже, из колоний. И хотя не все колонистки выделялись, некоторых было легко заметить по одежде, сильно отличавшейся от единой монокультуры Земли.
Кёко предпочитала камерные проповеди, поэтому зал перед ней, хоть и большой, не был стадионом или амфитеатром, какие бывали у некоторых проповедников или в которых ей самой иногда приходилось выступать во время визитов в колонии. Это был традиционный церковный зал со скамьями с мягкой обивкой — куда удобнее голого дерева, — центральным проходом и дверьми по бокам и сзади. Кёко не любила кричащих настенных изображений, по крайней мере, электронных, а потому стены зала, расположенного в глубине здания, были довольно прозаичны: их украшали фрески с теми же сюжетами, что и всё здание — сцены жизни и смерти девочек-волшебниц: вот они истребляют демонов, вот ведут за собой армии или собирают силы для последнего удара по врагам.
В отличие от других частей здания, здесь не было явного мотива света и тьмы, не было горестных смертей или взаимных распрей. Всё было пронизано светом, и высокий, более изысканный, чем стены, потолок был устроен так, чтобы рассеивать ранние послеполуденные лучи солнца по всему залу.
Символическое объяснение отсутствия тьмы стояло за спиной Кёко — статуя Богини вдвое выше неё протягивала руки. Над ними парила вращающаяся иссиня-чёрная сфера, втягивавшая в себя щупальца тьмы из окружающего воздуха. Превосходная голография.
Сама статуя, по сути, была лишь смутными очертаниями женщины, грубо и лишь частично высеченными из куда большего куска мрамора. Лицо её было пустым, черты — неопределёнными, что символизировало, как мало они знали. Однако в ней безошибочно угадывалась женщина, а не девушка. Девушками были те, кто ещё оставался на Земле, а она была женщиной; это конкретное изваяние изображало её божественную, а не человеческую форму.
В том числе и поэтому никому не позволялось называть Кёко «матерью».
Впрочем, скоро статую предстояло обновить. Каменщики обтешут мрамор и высекут длинные, струящиеся волосы, которые описала Асака. Так она станет ближе к истине.
Зал вмещал около двухсот человек, но на скамьях не было ни сборников гимнов, ни Библий. У Церкви не было ни священных текстов, ни устоявшихся ритуалов.
Кёко сменила свои обычные шорты и майку на что-то более официальное. Ей казалось, так будет уместнее.
Она нервно теребила рукава. Сколько бы раз она это ни делала, перед началом она всё равно волновалась, и наряд не помогал. Образ, который ей приходилось принимать — образ безмятежного пастора — слишком разительно отличался от её привычного поведения, чтобы она могла чувствовать себя в своей тарелке.
Хотя аудитория была немногочисленной, количество слушателей и зрителей отнюдь не ограничивалось двумя сотнями собравшихся. Многие слушали и смотрели из других мест, и, конечно же, всё записывалось. Зал был настолько велик, что в большинстве гражданских помещений потребовалась бы какая-нибудь звуковая система, хотя микрофоном могли служить и внутренние улучшения. Церковь могла немного схитрить и вместо этого использовать слуховые импланты слушателей.
Точно так же её тактический ИИ мог подсказать заранее заготовленные слова, если бы она сбилась, хотя к этому моменту она уже набила руку в публичных выступлениях. К тому же ей нравилось импровизировать.
Кёко шагнула вперёд и жестом попросила тишины. Она глубоко вздохнула.
— Сёстры мои, — начала она, раскинув руки. — Несомненно, в своих странствиях вы встречали тех, кто спрашивал вас, почему мы настолько высокомерны, что отделяем себя от остального человечества. Как, — спрашивают они, — можно признавать Бога человечества и в то же время поклоняться кому-то другому? Разве мы не считаем себя людьми?
Кёко наклонилась над кафедрой, испытующе глядя на собравшихся.
Она слегка расслабилась.
— Ответ, конечно же, в том, что мы не считаем себя людьми — во всяком случае, не совсем. Дело не в том, что мы считаем себя лучше. Просто другими.
— Разве не очевидно, чем мы отличаемся? — спросила она, воздев руку в риторическом жесте. — Человечество борется под гнётом греха и зла. За свои прегрешения и проступки на Земле оно когда-то несло безжалостную кару после смерти. Последнее слово всегда оставалось за тьмой этого мира.
Она опустила голову, но тут же вновь взглянула на слушателей, ловивших каждое её слово.
— Конечно, всё изменилось, — сказала Кёко. — Раньше вознестись могли лишь чистейшие из чистых, то есть практически никто. Остальные, виновные даже в малейших прегрешениях, были обречены на вечные муки. Требовать совершенства от несовершенного Человечества было бесспорно жестоко. Абсолютно несправедливо.
Кёко взяла с кафедры яблоко. Это был один из её любимых реквизитов. Она постояла, рассматривая его, поворачивая в руках, словно говоря: «ни одно яблоко не бывает идеальной формы, но большинство из них хороши». Наконец она сделала решительный, символический укус.
— Богу трудно понять страдания человека. Мышление всеведущего существа навсегда останется для нас чуждым. Возможно, такое существо просто не понимало нас. Понадобился посланник в человеческом обличье, чтобы избавить Человечество от его жестокого бремени и, возможно, привести всемогущего к пониманию.
Кёко улыбнулась своим мыслям, затем снова оглядела лица слушателей.
— Но я, конечно, отвлеклась, — сказала она, снова подбрасывая и ловя яблоко. — Суть не в том, чтобы показать, насколько трогательна для нас эта история, а в том, как мало она имеет к нам отношения. Видите ли, наши души никогда не были такими же.
Она положила яблоко и материализовала свой самоцвет души, высоко подняв его, чтобы он засиял в глазах тех, кто был перед ней.
— Вот где мы храним наши души, — сказала она. — Не на небесах, а на Земле. Мы заключаем контракты, вливая свои надежды и желания в исполнение мечты, мечты, что борется с демонами Человечества и тьмой энтропии. И за то, что мы осмелились бросить вызов мироустройству, самой Судьбе, мы были наказаны. Вместо того чтобы наслаждаться плодами Земли и радостями жизни, мы были обречены на вечную борьбу.
Она снова превратила самоцвет в кольцо. Ещё раз оглядев зал, она заметила Патрицию, Асаку и ту новенькую, Рёко, идущих по одному из смежных коридоров. Последняя посмотрела в сторону Кёко и на мгновение встретилась с ней взглядом.
Кёко на мгновение задержала на ней взгляд, отмечая невысокий рост, по-детски миловидные и вместе с тем аристократичные черты лица. Затем она продолжила:
— В остальном наша судьба повторяла судьбу Человечества, но с одним важным отличием. Если они получали наказание за свои желания после смерти, то мы получаем его здесь, на Земле. Каждая девушка здесь либо уже присутствовала, либо однажды будет присутствовать при смерти подруги, видя, как темнеет и трескается её самоцвет души, несмотря на все усилия. Глядя на их агонию, можно ли сомневаться в том, какая судьба их ждёт?
Кёко видела, как некоторые слушатели в зале согласно кивают. Ещё бы это не сработало — это была одна из самых отточенных её реплик.
Она сделала риторическую паузу.
— Когда-то их ждала бы такая судьба, — произнесла она. — Всех нас. Мы знаем это, потому что Хомура рассказала мне об ужасном уделе девочек-волшебниц. О чём-то тёмном, мучительном, вечном и земном.
Кёко позволила настроению в зале немного помрачнеть и лишь затем продолжила:
— Но теперь всё иначе. Мы заканчиваем свои жизни в мире, и наши самоцветы души волшебным образом исчезают. Все демоны, всё отчаяние, вся плата за наш контракт — всё исчезает, вот так просто.
Кёко щёлкнула пальцами, чтобы подчеркнуть свои слова.
— Понимаете, — сказала она. — Это было несправедливо. Жестоко — наказывать нас за наши желания. Возможно, в представлении Бога, на весах инкубаторов, всё уравновешивалось, и это было естественно. И всё же винить нас за наши желания, говорить девочкам не надеяться, было так же несправедливо, как просить всё Человечество не грешить. И как Человечество получило искупление за свои грехи в загробной жизни, так и мы получили искупление за наши грехи на Земле, чтобы мы тоже могли уйти.
Она отошла от кафедры и указала на незаконченную статую позади неё.
— Удивительно, правда? — сказала она, глядя вверх. — Я всё это время говорила и ни разу не упомянула Богиню. Но с другой стороны, в этом нет ничего удивительного. Она изменила законы этого мира, чтобы даровать нам спасение, и даже не сказала нам об этом. Она сделала для нас столько же, сколько любой другой бог сделал для Человечества, но не требует поклонения. Она даже не желала, чтобы о ней знали. Именно поэтому мы и поклоняемся ей — потому что никто другой не будет.
Она вновь повернулась к толпе, всё ещё указывая рукой на статую.
— Будь она совершенным Богом, мы бы и этого не знали. Мы знаем о ней лишь потому, что она несовершенна, потому что она оставила на Земле Пророчицу — ту, что исполнит то, чего не смогла она. Ту, что будет вмешиваться в наши дела, пытаться исцелить несовершенный мир, потому что не может видеть нас такими, какие мы есть. Она не всемогуща, не идеальна, и мы льстим ей, называя её Богиней, если только не имеем в виду «богиню» с маленькой буквы «б». Богиня человечна, и в том числе поэтому мы поклоняемся ей, пусть даже это чрезмерно.
— Мы знаем это по действиям Пророчицы и по её намёкам. Мы зовём её Пророчицей, но она не пророчествует. Она ничего не говорит о Богине, кроме того, что та существует, и случайно оставленных намёков. Вместо этого она без лишнего шума трудилась, чтобы спасти нас, вытащить из нашей ужасной жизни, не думая о славе.
Она опустила руку.
— Я надеюсь… — тихо начала она. — Надеюсь, Хомура не забыла, кто она такая, и что она всё ещё как-то трудится на благо этого мира. Когда я видела её в последний раз, она мучилась. Она тоже человек, и её человеческое сердце предпочло бы присоединиться к своей Богине на небесах, а не трудиться на Земле на службе у Человечества, как поступило бы более совершенное существо. Я не осуждаю её за человечность, но если она страдает, на то должна быть причина. На всякий случай мы каждый день стремимся найти её.
Кёко снова подняла взгляд, на мгновение сбросив маску авторитетной проповедницы.
— Забавно, правда? — спросила она. — Мы так многого не знаем, а я должна стоять здесь и рассказывать вам об этом. Хотелось бы нам знать больше, но наша Богиня этого не желает. Думаю, это справедливо, верно? Мы большую часть своего существования скрывались от Человечества, так что и она столько же времени скрывалась от нас.
Это вызвало в зале несколько лёгких смешков, но не более того. Впрочем, этого и следовало ожидать.
Кёко прокашлялась.
— Ещё и поэтому мы не придаём большого значения священным книгам, гимнам или занудным мантрам, которые нужно заучивать и повторять, — сказала она. — Все это лишь искусственные и ненужные атрибуты. Мы платим за вход в рай прожитыми жизнями, а не поклонением. Я говорю, что мы поклоняемся ей, но её бы разозлило, если бы мы затворились в храме, молясь идолам.
Она вернулась к кафедре.
— Мы чтим её своими жизнями, — сказала она. — Так что старайтесь жить так, чтобы почтить её память. Защищайте и спасайте Человечество, потому что это ваш долг и её желание. Поддерживайте друг друга, относитесь друг к другу как сёстры, потому что это тоже ваш долг и её желание. Помните об этом всегда.
Она в последний раз окинула взглядом лица в зале — землянок и колонисток, модно одетых и не очень — и удовлетворённо кивнула.
— Ладно, — сказала она, когда некоторые слушательницы начали вставать. — Я вернусь сюда через пару часов. Можете посмотреть расписание. Но сейчас у меня есть объявление.
Большинство снова сели, но некоторые всё же направились к выходу, бормоча извинения. У них были дела.
— Я рада сообщить, что мы собираемся изменить статую, — объявила она, повернувшись и с гордостью указав на неё обеими руками.
По толпе прошёл гул, и она подождала, пока он немного стихнет.
— Боюсь, это не её лицо или что-то в этом роде, — сказала она. — Но мы переделаем волосы. Кое-кому наконец удалось их разглядеть. И…
Кёко сделала паузу.
— Мы попытаемся высечь их длинными и струящимися, — закончила она. — И покрасить в розовый. Мы пока не очень представляем, как это будет сочетаться с мрамором, но мы постараемся.
Она улыбнулась своей самой обворожительной улыбкой и была вознаграждена волной аплодисментов.
***
***
Значительно позже, когда она пыталась расслабиться, её таккомп приковал к себе её внимание.
— Ой, подождите, извините, — сказала она, обращаясь к девушке, которая была с ней в комнате.
«Что такое? — мысленно потребовала она, отвернувшись. — Сейчас не самое удобное время!»
«Согласно вашим же стандартам, это более высокий приоритет, — прямолинейно сообщила ей машина. — Поступило сообщение о новом видении в Зале Ленты».
Кёко выпрямилась и встала. Да, это был более высокий приоритет.
— Простите, — сказала она. — Мне нужно идти.
***
Приложение: «Культ»
В период катастрофической перестройки религиозной теологии в начале войны, казалось, существовало множество возможностей для иных исходов. Почти каждая религиозная организация была вынуждена пересмотреть своё богословие, чтобы соответствовать новому миру, и время для перемен было самое подходящее.
Перемены наступили, и первой сделала свой ход Католическая церковь. Ватикан публично открыл доступ к сокровищнице церковных архивов, раскрыв, что высшая иерархия знала о системе ещё со времён Средневековья и даже поддерживала отношения с MSY, но предпочла сохранять всё в тайне.
Будучи единственной религией в мире, имевшей подготовленное богословие и план на случай непредвиденных обстоятельств, Церковь предприняла агрессивные шаги для увеличения своей паствы. Она широко подчёркивала дружественность своей теологии к новоявленным волшебницам, предусмотрительно умалчивая, что эта дружественность была исторически недавним явлением.
Однако, несмотря на все усилия и хитроумное позиционирование, кампания обернулась разочарованием, принеся лишь ручеёк новых членов. В конце концов, Церковь не смогла убедить большинство девушек в том, что она им сочувствует или их понимает.
На эту сцену шагнула Сакура Кёко со своим новорождённым культом. Благодаря глубокому пониманию основательницей психологии девочек-волшебниц, готовности Культа расширять свою теологию, чтобы принять всех желающих, и способности его первых членов манипулировать системами MSY и вооружённых сил, культ рос взрывными и неожиданными темпами после пламенной публичной речи Сакуры в годовщину событий на Эпсилон Эридана.
Учитывая ситуацию, христианские корни Культа и его основательницы, а также внезапную текучесть ранее неприкосновенной религиозной доктрины, современные наблюдатели предсказывали быстрое сближение Культа либо с Англиканской, либо с Католической церковью. В те времена любая из этих организаций могла бы легко принять новую святую и новую пророчицу вместе с наспех присовокуплённым богословием. Культ, в свою очередь, получил бы легитимность и доступ к организационным ресурсам. И действительно, обе организации, а также несколько других, тайно направили переговорщиков для бесед с руководством Культа.
Этот, казалось бы, убедительный анализ демонстрировал то же непонимание, что царила и в существующих церквях. Культ доказал свою исключительную способность использовать влияние внутри MSY для создания организационных возможностей. Но что ещё важнее и фундаментальнее, ключевые догматы Культа делали даже частичное примирение практически невозможным, а аналитики просто не осознавали глубину некоторых из распространяемых ересей.
В качестве лишь одного примера можно указать на неявное чувство предательства со стороны Бога. Это чувство предательства и отчуждения — тема, пронизывающая большую часть учения Культа, по крайней мере, в его основном направлении, возглавляемом руководством. О нём никогда не говорят и не признают его существование, но оно, тем не менее, ощутимо для всех, кто исследовал их верования.
Богословие Культа прямо обвиняет Бога в оторванности от Человечества. Бог, будучи доброжелательным, не понимал человеческой мотивации, создав систему, которая была заведомо несправедлива к Человечеству и требовала вмешательства посредников для её исправления: сначала в лице Христа, а затем в лице их Богини. В этом отношении их концепция Бога ближе к инкубаторам, чем к представлениям, встречающимся в любой из классических монотеистических религий.
Подпитываемые верой в возможность освободиться через их Богиню, члены Культа не испытывают особой нужды направлять поклонение в его сторону. Вместо этого они предпочитают поклоняться Богине, которую считают более достойной и заслуживающей их любовь, даже если признают, что эта «Богиня» ни в коей мере не является Богиней в западном понимании.
Хотя это отношение и верование не являются универсальными внутри Культа, где существуют значительные внутренние распри и разногласия, оно имеет большое влияние в руководстве, особенно в лице основательницы. С этой точки зрения легко понять, почему Культ считает внешний контроль совершенно немыслимым, и почему основное христианство сочло его ереси абсолютно неприемлемыми. Нынешние незначительные отношения между Культом и церковью отца Сакуры — лишь фиговый листок, придающий первому видимость легитимности в глазах обеспокоенных родителей и позволяющий последней раздувать свою статистику по численности прихожан.
Мы оставляем на ваше усмотрение, читатель, решать, что говорить своим дочерям, но если вы религиозны, знайте, что Культ не разделяет ваших убеждений.
— Parenting Plexus Online, «Специальный выпуск: Итак, ваша дочь заключила контракт. Что теперь?», отрывок из статьи «Что нужно знать о Культе Надежды».
Обновлено: 08.04.2026