Глава 14 — Глава 13

Люк вновь стоял в огромной, позолоченной приемной, соединенной с личными покоями его Мастера, вглядываясь сквозь строй высоких окон в дымку далекой столицы. Мысли его свили тугой узел, сосредоточившись на хрупкости предстоящих переговоров. Почти неделю он провел во дворце, словно тень, стремясь раствориться в тиши своих покоев, прерывая затворничество лишь ежедневными упражнениями в тренировочных залах и краткими появлениями при дворе по требованию Императора. Неуклонно соблюдая границы почтительного поведения, он оставался безучастным наблюдателем, не вмешиваясь ни во что. Император, разумеется, заметил это, но пока хранил молчание, предпочитая вместо прямого разговора нагружать своего джедая каскадом мелких поручений по дворцу и его окрестностям, вынуждая взаимодействовать с пестрой толпой придворных, льстецов и слуг. Люк выполнял эти задачи без единого возражения. Лорда Вейдера отозвали на Корусант, что дало передышку – Люк убедил Мастера в неразумности передачи столь деликатной информации даже по защищенным каналам. По текущим расчетам, Вейдер успеет получить личный доклад на Корусанте, прежде чем отправится на Ботавуй. Император, поддавшись доводам, позволил Люку продолжить подготовку к операции, создавая иллюзию, что тот все еще может в ней участвовать. Но Люк знал – Палпатин лишь выжидает, чтобы в идеальный момент вырвать эту возможность из его рук. Эта мелочная борьба воль, эта ежеминутная игра в кошки-мышки быстро утомляла Люка, в то время как его Мастер, казалось, процветал, все глубже погружая его в пучину разочарования и ощущения западни. Палпатин плел свои интриги, не собираясь выпускать своего ценного джедая за пределы Основных Систем, вынуждая Люка прибегать к тем закулисным, окольным маневрам, которые он так презирал в других. Он оттачивал свое ремесло, пусть и против воли. Сейчас он ждал встречи со своим Мастером, намереваясь в последний раз попросить разрешения возглавить оперативную группу. Но у него был новый козырь, последняя приманка, самая убедительная из всех. Колебание Силы было едва уловимым, как шепот, тихий вздох, брошенный в эфир и отпущенный на волю. Последний вздох неблагодарной жизни. Но Люк почувствовал это – далекую, искаженную связь со своим старым Мастером, несмотря на физическую и духовную пропасть, разделившую их. Сидя, скрестив ноги, в тишине медитации на черном, как эбеновое дерево, полу просторного тренировочного зала, он замер в сосредоточенном внимании. Световой меч лежал перед ним, пот от изнурительной тренировки холодил разгоряченную кожу. Он изучал тончайшие колебания причины и следствия в Силе. Его способность медитировать после напряженных дуэльных упражнений была невероятно усилена интенсивной концентрацией, необходимой для овладения его искусством. Долгие годы, проведенные здесь под пристальным, бескомпромиссным надзором Палпатина, заставили его развить точную, мощную настройку на Силу. Отчасти потому, что он учился на грозном, безупречном примере, поданном его самоуверенным Мастером, стремясь превзойти его, а отчасти – как жизненно важная защита от этого самого неумолимого критика. Была ли это Тьма, к которой он прикасался сейчас? Не был ли он потерян, раз мог так решительно и плавно призвать к себе эту грубую, динамичную силу? И если да, то почему он мог отбросить ее с такой же легкостью? Потому что он мог выйти за ее пределы, мог протянуться с точным, деликатным сосредоточением, чтобы проскользнуть в тончайшую трещину, между тенями и тьмой, чтобы соединиться с уникальной, отличительной силой такой невероятной, безупречной гармонии, что с ней он почти чувствовал, как вращается галактика, ощущая бесконечно малые изменения в течениях и водоворотах, отмечавших любое значимое событие, отслеживая их эффект, распространяющийся в пустоту, сложные узоры реальности и потенциала, накладывающиеся и отскакивающие… И именно здесь он почувствовал сдвиг, хрупкий и несущественный, исчезнувший в мгновение ока. Было странно успокаивающе, что уход одной жизни, даже такой значительной, как эта, едва ли вызвал рябь на поверхности этого сложного порядка. Смиряет осознание того, насколько ничтожны жизни даже самых влиятельных существ в большем масштабе вещей, как безразлична галактика к их борьбе, неудачам и достижениям. И все же он чувствовал некоторую печаль… даже сожаление, что события развернулись таким образом. Последнее, что он сказал своему старому Мастеру, было то, что он вернется. Теперь эта возможность упущена, хотя, возможно, это произошло задолго до сегодняшнего дня. Люк открыл глаза и уставился на отполированный черный пол, позволив себе мгновение тишины из уважения, если не из большего чувства. В конце концов, он был, вероятно, единственным существом в галактике, у которого была достаточно тесная связь с Мастером Йодо, чтобы почувствовать его уход. Мгновение замерло в ожидании… Единственное существо с достаточно тесной связью… И вот, наконец, волна воздействия поразила его восприимчивое восприятие — Он резко поднялся, направляясь к двери, планы и тактика завертелись в его голове. Он должен организовать встречу со своим нынешним Мастером, и темой будет Мастер Йода. ................................................. Под чутким взглядом Маса Амедды, Люк стремительно пересекал Палату частных аудиенций, тщетно пытаясь скрыть волнение и сокрытые намерения. Это была дерзкая авантюра, безумный шаг в пропасть, но сейчас, когда время до тщательно спланированной поездки Мон Мотмы на Ботавуй с каждой секундой сжималось в тугую пружину, просчитанный риск казался оправданным. Вероятно, благодаря своей давней, почти телепатической связи с Мастером Йодой, Люк ощутил то, чего не смог почувствовать Палпатин. Император оставался в неведении о существовании старого мастера-джедая до тех пор, пока Люк не сорвал с него маску. Теперь Люк обладал преимуществом – знание, будто мантра, эхом отдавалось в его голове, настойчиво вбиваемое Мастером. У него было то, чего Палпатин жаждал, всегда жаждал, и то, что Люк прежде не решался отдать. И теперь, если он сумеет разыграть эту партию, филигранно и тонко, у Люка появится шанс получить желаемое – то, что ему необходимо, как воздух, чтобы двигаться дальше. ............................................... Палпатин следил, как его джедай скользит по залу, в каждом движении ощущалась новая решимость. Прошла неделя с тех пор, как ему отказали в разрешении преследовать Мотму, и его джедай больше не был настолько неосторожен, чтобы снова поднимать этот вопрос, но Палпатин терпеливо ждал его следующего хода. Упрямый до мозга костей, этот мальчик не сдавался легко, особенно когда дело касалось того, что было для него так важно. Император сгорал от любопытства, предвкушая, какую стратегию изберет его джедай на этот раз. Его по-прежнему терзала ярость от одной мысли, что Скайуокер общался с повстанцами, пусть и через посредников, ради достижения своей цели. И сколько бы Скайуокер ни утверждал, что выманивание Мон Мотмы из укрытия было его единственным мотивом, здесь крылся куда более серьезный вопрос, который, казалось, ускользнул от внимания юноши. Верил он Скайуокеру или нет, уже не имело значения; факт оставался фактом: его джедай сумел скрыть от Палпатина достаточно информации, чтобы осуществить эту сложную операцию, предположительно, в течение длительного времени, находясь во Дворце, оправляясь от нападения, и ни разу не выдав ни единой детали Палпатину, ни мысленно, ни физически. Это привело к тревожному осознанию: мальчик теперь был способен очень эффективно лгать ему. Что еще скрывал Скайуокер? Он опустился на одно колено перед Палпатином, склонив голову в знак почтения, длинные темные волосы еще хранили влагу после тренировки на световых мечах, за которой он так часто прятался, заточенный здесь, во Дворце. Он обращался к бесчисленным часам, проведенным в одиночестве в тренировочном зале, как к способу отгородиться от Двора и общества недостойных, жаждущих власти придворных и подхалимов, которые неизменно окружали любой центр истинной власти. Мальчик презирал их всех, Палпатин знал это, хотя сам он скорее наслаждался их компанией. Завораживало то, как низко разумные существа готовы пасть, чтобы удовлетворить свои собственные алчные амбиции. Сокровенное развлечение — давить до тех пор, пока не нащупаешь предел каждого… а затем подтолкнуть еще немного дальше. Власть заключается не во владении планетами и системами, а в абсолютном контроле над теми, кто проживает свою жизнь в сфере его влияния. Подчинить себе одну душу – по-настоящему владеть ею – стоит целой системы планет; это вызывает зависимость, сильнее, чем любые сухие цифры переписи населения и активов. Мальчик еще не осознал этого… но он учился. Палпатин не мог не заметить перемены в его отношениях со своей надзирательницей, Марой Джейд. Оглядываясь назад, становилось очевидно, что она стала препятствием, когда он начал операцию по захвату Мотмы, и, не имея возможности устранить ее, не привлекая этим внимания, он затеял гораздо более тонкую игру. Что бы ни привело его к Амедде, это было нечто значительное. Менее часа назад Мас Амедда удостоился короткого визита от Скайуокера и незамедлительно отменил и перенес давние рабочие встречи, запланированные на утро, прорвавшись к Палпатину сразу после завершения его предыдущей встречи, чтобы сообщить Императору о «существенных» изменениях в расписании. Он был всецело предан идее немедленно предоставить Наследнику доступ к Императору. Действительно, редко мальчик использовал Силу, чтобы настаивать на своих требованиях к личному персоналу Палпатина, не в последнюю очередь потому, что знал, что его Учитель этого не одобряет, из принципа, а не из более благожелательных соображений. Тем не менее, Палпатину было досадно забавно, что его падший джедай сделал это сейчас — и именно с Амеддой, применив свою волю так умело и полно, что канцлер до сих пор не подозревал, что им манипулируют. – Что у тебя есть сказать, что не может подождать? – спросил Палпатин склоненного перед ним юношу, его тон был скорее снисходительным, чем нетерпеливым, учитывая упорные, решительные маневры его подопечного. Люк продолжал держать голову опущенной, глаза скрыты, стараясь дышать медленно и размеренно. Последний шанс; пусть он будет решающим. Он знал, что его Учитель предпочитает держать его на коротком поводке, удерживать его во Дворце, держать его под рукой, и он понимал, почему. Но вместе с тем он знал, как много значило бы для Палпатина увидеть окончательное исполнение его заветного пророчества, видение, которое посетило его всего через несколько дней после их первой встречи: что идеалистичный, наивный мальчик, который так упорно отказывался выдать местонахождение Мастера Йоды, однажды добровольно сдаст его. Палпатин расценил бы это как непреложное доказательство своей власти над Люком. Возможно, так оно и есть, возможно, и нет. Возможно, готовность Люка использовать смерть Мастера Йоды в своих целях лишь подтверждает правоту Палпатина, а возможно, его готовность так бесстыдно лгать Императору и так умело манипулировать им свидетельствует о том, что Палпатин никогда по-настоящему не подчинит себе своего драгоценного джедая так, как ему того хотелось. Люк не знал этого и давно перестал искать ответы. Они редко бывают такими, как хочется. Теперь он знал лишь одно: у него наконец-то появилось оружие, чтобы заставить Мастера действовать, поэтому слова, которые Люк произнес вслух, стали для него такой же неожиданностью, как, вероятно, и для Императора. – Завершение строительства ССД «Непобедимый» снова идет по графику, Мастер. Он сойдет со стапелей Билбринги через пять месяцев и направится на Корусант для официальной церемонии спуска на воду. – Понимаю, – ровно произнес Палпатин, продолжая пристально наблюдать за своим джедаем. Они оба знали, что он пришел не за этим. Люк все еще стоял на коленях на холодном мраморном полу перед возвышением, и в его мыслях начало зарождаться глубокое смятение. Сможет ли он это сделать? Использовать смерть Мастера Йоды как приманку, чтобы помочь свергнуть лидера повстанческого движения, которое старый мастер-джедай, вероятно, помог организовать? Он молчал, потупив взор, и неспокойные угрызения совести скручивались узлом в животе, когда старые воспоминания настойчиво напоминали о прежних принципах… – Что-то тебя тревожит, – наконец подтолкнул его Мастер, и в его голосе прозвучала нехарактерная забота. Люк замер, храня молчание, разрываясь между требованиями настоящего и верностью прошлому… Палпатин с восхищением наблюдал, как мальчик неподвижно застыл, словно изваяние, сдерживая свои чувства, чтобы не проронить ни слова. Что могло так одолевать его, заставляя его заметно дрожать в присутствии человека, перед которым он никогда не позволял себе никаких проявлений слабости? – Встань, друг мой, – наконец сказал Палпатин, желая подтолкнуть юношу, теперь заинтригованный. – Встань и пройдись со мной. Его падший джедай поднялся на ноги и механически зашагал рядом со своим Учителем, по-прежнему погруженный в невысказанную борьбу, пойманный в ловушку какой-то глубоко укоренившейся преграды, которая связывала и отвлекала его, не давая двигаться дальше. Палпатин небрежно вышел на просторную террасу, и яркое летнее солнце палило на бледные мраморные плиты. Он искренне не любил испепеляющую жару корусантского лета, но знал, что такие вещи успокаивают юношу, поэтому был готов выдержать это, такова была его тяга к разгадке. В конце концов он остановился, опершись бледными, изможденными руками на искусно вырезанные терраццовые перила, рассеянно оглядывая Столицу — она не представляла для него никакого интереса; он уже полностью владел ею. Тот, кем он жаждал повелевать, стоял рядом в подавленном смятении, устремив невидящий взгляд в землю, поглощенный своими мрачными мыслями, не замечая захватывающего дух вида, простирающегося перед ним. – Что обладает такой властью, что мой волк оказался в подобном тупике? – благожелательно спросил Палпатин, смягчив свой скрипучий голос до заискивающих тонов. Мальчик молчал, лишь едва заметно покачивая головой, охваченный мучительным замешательством. Осознавал ли он, какую зияющую рану обнажает, цепляясь за эти жалкие обломки утраченных моральных ориентиров? Встретившись взглядом с юношей, Палпатин ощутил: тот понимал; чувствовал, как его гложет это знание, как отчаянно он жаждет избавиться от этих последних, истрепанных связей. Что же заставляет его упрямо хранить это нерешительное молчание? Зачарованный, Палпатин полузакрыл глаза и, дрожащей от предвкушения рукой, потянулся в Силе к щеке своего джедая, едва касаясь ее. "Ты заблудился, дитя," – с притворным сочувствием прошептал он, надеясь выманить его на откровенность. "Это старые тени, давно изгнанные. Почему они восстали вновь?" Но джедай хранил молчание, и Палпатин отступил, зная: надави он чуть сильнее, юноша неминуемо замкнется в себе. Даже сейчас его джедай сопротивлялся, каждый шаг давался ему с трудом… Казалось, он боролся не только с волей своего Мастера, но и с самим собой. Император вновь обратился к столице, раскинувшейся внизу, однако его внимание по-прежнему было приковано к борьбе, бушующей под маской напряженного, отстраненного лица. Не поворачиваясь, Палпатин вновь заговорил, его голос — тихий и ровный, словно он ронял ничего не значащую фразу, хотя в его словах не было и намека на безразличие. "Как же хрупка твоя решимость, мой друг. Неужели я ничему тебя не научил? Неужели ты настолько слаб, что готов предать годы борьбы, жертв и достижений из-за мимолетного укола усталой совести? Неужели все твои стремления и амбиции настолько ничтожны?" Мастер Ситхов едва заметно повернулся, чтобы произнести последнее: "Всё ценное дается лишь ценой неимоверных усилий, и ты это знаешь — первое, чем следует пожертвовать ради любой истинной цели, — это ты сам." Юноша молчал долгие секунды, затем, словно наконец осознав смысл слов своего Мастера, отступил на шаг и вскинул голову. Его глаза, такие непохожие друг на друга, горели интенсивной синевой летнего неба, а темный изъян в правом глазу поражал своим контрастом. Он резко развернулся и стремительно покинул просторную террасу, не проронив ни слова. Палпатин выждал два удара сердца и повернулся, чтобы последовать за ним, но отчаяние его джедая было настолько осязаемым, что к тому моменту, когда Император вошел в прохладную полутьму огромного, роскошного зала, юноша уже достиг высоких двустворчатых дверей в дальнем конце… Люк стремительно покинул балкон и пронесся сквозь подавляющую, кричащую роскошь Аудиенц-залы, почти достигнув выхода, когда почувствовал присутствие Мастера в темной мгле за спиной. Палпатин не произнес ни слова, лишь наблюдал за удаляющимся джедаем… и даже этот взгляд обладал силой остановить Люка. Или, возможно, дело было в его собственных колебаниях, ведь он застыл на месте, тяжело дыша, устремив неподвижный взор на двери, все его тело напряглось, сопротивляясь импульсу к бегству. Но он не ушел; остался стоять, терзаемый совестью и внутренними демонами. Тишина свинцом повисла в бездушной атмосфере огромной комнаты… "Ты дашь мне то, что я хочу?" – наконец спросил Люк, не отрывая взгляда от дверей, его голос прозвучал тихо и приглушенно. "И что же это, по-твоему?" Люк не повернулся; не удостоил его взглядом. На этот раз молчание нарушил Палпатин: "Я принял решение." "Пересмотри его." "На каком основании?" Люк полуобернулся, его бледные глаза ярко блеснули в тусклом свете. "Местоположение Мастера Йоды." Желтые глаза Ситха расширились, и он сделал два быстрых шага вперед… И Люк понял, что поймал его. Останутся еще формальности, детали, которые предстоит обсудить, эго, которое необходимо будет умиротворить… но все это теперь не более чем игра. Он согласится — Люк знал это. Палпатин медленно приблизился к трону, не произнося ни слова, а Люк повернулся к нему лицом, ожидая первого выпада. "Я не торгую уступками и одолжениями, джедай," – надменно начал Император. Люк подавил саркастическую усмешку, вызванную этой наглой ложью. Независимо от того, что будет сказано дальше, ему больше нечего доказывать — он одержал победу, и он это осознавал. "Это не уступка и не одолжение, Мастер. Лишь признание оказанных услуг. Вы сами говорили — три года верности и послушания." "Я не ронял подобных слов — и не привык разбрасываться ими, особенно когда дело касается моего строптивого джедая. Ты — одновременно обуза и преимущество." Люк шагнул вперед. "Вы жаждете верности? Тогда позвольте мне доказать ее вам — позвольте мне выследить ваших врагов. Дайте мне возможность проявить себя." Палпатин молчал, казалось, это не произвело на него никакого впечатления, но Люк знал признаки фальшивого спокойствия. Он сделал еще один шаг вперед. "Я ничто для вас, если вы не используете меня. Дайте мне этот шанс, и в обмен я приведу вам лидера Восстания и последнего из джедаев." Он опустил взгляд, произнося следующее, не уверенный в том, что не переступает грань дозволенного, но, помня о сухом юморе своего Мастера, зная, что тот часто благосклонно относится к наглости, особенно в сочетании с неприкрытой лестью. "Один мудрый человек однажды сказал мне, что все ценное достается лишь ценой неимоверных усилий." Он посмотрел на Императора, настороженно… Глаза Палпатина, испещренные желтыми прожилками, сузились, и Люк выдержал этот взгляд с равной интенсивностью… затем тонкие, сухие губы Мастера Ситхов дрогнули, обнажив испорченные зубы, в усмешке, полной насмешливого веселья. "Прекрасно — я заплачу твою цену. Ты получаешь мою санкцию, джедай… лишь в этом случае. Не разочаруй меня." Разумеется, именно это и произойдет, когда Палпатин пошлет свои штурмовые отряды на Дагобу. Люк склонился в низком поклоне, пытаясь скрыть триумф, просившийся наружу. "Я никогда не посмею, Мастер." Палпатин приподнял тяжелые брови, ухмыляясь беззубой усмешкой. "Однако во всем остальном, ты, кажется, посмеешь всё." "Я учился у ног своего Мастера." Глаза Палпатина сузились в хищном внимании, скрывая тень затаенного восторга. Лесть ласкала его самолюбие, и он не мог не наслаждаться ею. "И научил ли тебя этот легендарный наставник также чтить данные обещания?" Люк встретился с пронзительным взглядом старика, расправил плечи, словно сбрасывая груз невидимых цепей, и позволил сомнениям раствориться в долгом, ровном выдохе. "Дэгоба. Во Внешнем Кольце, вблизи извилистого Торгового Пути Римма." Высказать это вслух оказалось на удивление освобождающим. Неужели он действительно так много потерял на этом пути? Или же он только сейчас нащупывает почву под ногами, обретая утраченную решимость? "И где именно на Дэгобе мне следует искать твоего убежища?" – Палпатин выжидающе наклонил голову. "Там три континента. Самый маленький, утопающий в изумрудных тропических лесах, опоясывает экватор. К востоку от него, словно спящие чудовища, расположились три крупных притока, отчетливо различимые даже с высокой орбиты. Я совершил посадку между вторым и третьим, в сердце густо заросшего, кишащего жизнью болотистого леса." Император приподнял седую бровь. "Координаты?" "Отсутствуют. Планета окутана пеленой рассеивающих волн, затрудняющих работу приборов с низкой орбиты – вероятно, это и послужило причиной ее безлюдности. Я оставил три визуальных маркера на уровне верхнего яруса растительности, которые можно будет различить в сумеречных лучах, если они, конечно, уцелели." Палпатин удовлетворенно кивнул, и Люк уже было повернулся, чтобы покинуть зал. Он почти достиг исполинских двустворчатых дверей, когда голос его Повелителя, словно хлыст, вновь остановил его. "Я намеревался отправить тебя лично разобраться с Мастером Йодой." В этих словах, Люк знал, звучала проверка – едва завуалированная. Приняв правила игры, он замер на месте, лишь слегка повернувшись к Палпатину. "Я исполню любой ваш приказ. Если вы желаете, чтобы я отправился туда, то…" он замолчал, выжидая, чувствуя едва уловимые потоки Силы, устремленные к нему, словно щупальца, которыми его Мастер пытался прощупать его истинные намерения. Но ему нечего было скрывать – по крайней мере, в этом вопросе. У него не было ни малейших угрызений совести по поводу возвращения в старое убежище его Мастера – более того. Неважно, кто займется этой задачей – он или Вейдер. И Люк позволил Мастеру уловить эту мысль. Но только ее. Палпатин в задумчивости склонил голову набок, словно взвешивая что-то, и наконец произнес: "Нет, нет. Я пошлю Лорда Вейдера. У него есть старые счеты, которые необходимо свести." "Уверен, он одержит победу, – невозмутимо ответил Люк, смакуя вкус собственной наглой лжи, искусно прикрытой полуправдой ради собственного развлечения. – Мастер Йода вряд ли находится в расцвете сил." ............................................ Императорский Волк, словно падающая звезда, проносился сквозь этажи и уровни, стремясь к грандиозному Перепутью – соборному пространству, что соединяло основания четырех Жилых Башен, а оттуда – в Залы Кампании Северной Башни. В планах, что он вынашивал с начальниками разведки – как своего Мастера, так и собственной – он намеренно утаил ключевые детали. Путь на Ботавуи был предрешен, и сейчас пришло время заполнить лакуны, выявить уязвимости. Он и его верная алая свита Королевских Гвардейцев притягивали взгляды, словно магнит, когда они пересекали людное Перепутье. Люк игнорировал восхищенные взоры и почтительные поклоны, шепот персонала, эхом рассыпавшийся под сводчатым великолепием десятиэтажного пространства. Постепенно волна осознания их присутствия вливалась в Силу – не только из-за внимания множества умов, к которому он давно привык, но из-за скрытого беспокойства, нервного страха, окрашивавших эти мысли при виде ситха, идущего средь бела дня. Он замедлил шаг, изучая лица, ни одно из которых не осмеливалось встретиться с ним взглядом. Наконец, остановился, словно остров в кипящем потоке, окруженный людским морем, не желавшим приближаться. Чего они страшатся? Что видят, глядя на него? Мимо проплыли две придворные дамы, судя по роскошным одеждам. Они рискнули зрительным контактом, задержав взгляд на нем, и кокетливо оглянулись. Люк наблюдал, лицо его осталось бесстрастным, несмотря на их явное обожание. Он знал, что они видели – власть, статус, богатство. Не более. Ради этого они продали бы все. Он нахмурился, отвернулся и медленно двинулся вперед. А чем он сам лучше? Что он продал, чтобы получить то, что имеет сейчас? Войдя в Северную Башню, он услышал в своей голове слова Мастера Йоды, сказанные при его первом прибытии на Дагобу: "Закончит ли он то, что начинает?" "Я не подведу", – пообещал он тогда. Может ли цель оправдывать средства…? Или он уже сгинул во тьме? Жестокий опыт научил его, что мир редко бывает черно-белым, как святая софистика, которую изрыгал старый Мастер среди сплетенной лжи. Как старый джедай мог ожидать, что один человек свергнет Империю? Задачу, которую его умудренный наставник явно был не в состоянии выполнить сам, иначе он давно справился бы. И все же он ждал, что Люк будет связан устаревшими принципами, потерпевшими крах еще во времена расцвета джедаев. Он ускорил шаг, челюсть напряглась от досады из-за угрызений совести, грызущих сознание. Жалеет ли он, что выдал последнее пристанище мертвых мастеров-джедаев? Да… и нет. Возможно, он предал старого Мастера, но, в таком случае, Мастер Йода предал его первым. Позволил ему выйти против врага со зияющей, глубокой слабостью. Слабостью, которую легко было исправить, но это нарушило бы контроль Йоды над его новым джедаем… помешало бы его собственным целям. Чем это делает старого мастера-джедая лучше, чем Люк? Да, он предал Йоду, но учитель предал его первым. Ему следовало бы смотреть в зеркало, проповедуя о Тьме и Судьбе. Оправдывает ли это действия Люка? Нет. Но он не позволит себя проклясть тому, кого считает не лучше себя. И в любом случае, игра не окончена, пока не сыграны все карты. Если он будет проклят, то только тогда. Он еще не совсем предал старого мастера-джедая. .......................................... Вейдер распечатал герметичные створки личной медитационной камеры во дворце. Далеко за полночь, но он ощущал приближение сына – слабый, едва уловимый отголосок в Силе. Сомневался, что кто-либо ещё это заметил. Он поднялся, покидая стерильное нутро комнаты, отчуждённый от неё ограничениями своего жизнеобеспечивающего костюма. В богатой кислородом среде камеры он мог позволить себе роскошь снять шлем, ощутить прикосновение воздуха к лицу, но эта привилегия была недоступна в реальном мире, где его израненные лёгкие отказывались поддерживать жизнь. Он мог связаться с Люком и из камеры, но не желал, чтобы сын видел бездушный механизм, поддерживающий его существование. Не хотел, чтобы тот узнал, как мало осталось от человека, которым был его отец. Поэтому он ждал в полумраке приёмной, где хоть и в бледных тонах, но сохранялся намёк на нормальную жизнь, предназначенный для тех немногих, кто когда-либо сюда заглядывал. Сам Вейдер никогда не пользовался этой комнатой, ничего не выбирал для неё, кроме одного – большого полотна, на котором был запечатлён вид Варикино Озер, что в горах Набу. Сын вошёл беззвучно, и Вейдер оторвал взгляд от пейзажа, медленно повернувшись. – Добрый вечер, – просто сказал он, тут же обвинив себя в скудности слов. Мальчик кивнул в ответ: – Здесь безопасно? Неизменный вопрос, который они задавали по очереди при каждой встрече: не подслушивают ли. Это был предел их общения – украденные мгновения, полные страха предательства или обнаружения. – Здесь безопасно, – ответил он с коротким кивком, и тишина повисла в воздухе, тяжёлая и затяжная. Наконец, Люк отвёл взгляд, словно мучимый неловкостью: – Я пришёл попрощаться. «Бесподобный» завтра отправляется на Ботавуй. – К Мотме, – ровно поправил Вейдер, вызвав у сына удивлённый взгляд. – Император сообщил мне. Полагаю, он надеялся посеять раздор между нами, внушить мне, что это задание должно было достаться мне. – Он покачал головой, стараясь унять вспышку вины, отразившуюся в глазах Люка: – Он ошибся. Это твоя кампания, твоя стратегия. Заверши начатое. Люк отвёл взгляд, слова отца эхом отозвались в нём фразой мастера Йоды, обращённой к Кеноби: «Закончит ли он то, что начал?» Вейдер ощутил внезапный укол самобичевания из-за реакции сына и удивился. – Она бы гордилась тобой, – произнёс он уклончиво. Люк нахмурился, взглянув на него. – Кто? – Твоя мать. У неё были самые высокие требования, которые я когда-либо встречал, к себе и к другим. Она гордилась бы тобой. Люк скривился, чувствуя явный дискомфорт: – Очень сомневаюсь. Затянувшаяся тишина уже не тяготила, она стала… неуверенной. Обоим хотелось продолжить разговор, но никто не знал, с чего начать. – Какой она была? – наконец прошептал Люк, не глядя на отца. Вейдеру показалось, что целая вечность прошла с того момента, когда он впервые показал голографию Падме Люку на борту «Экзекутора». Теперь, оглядываясь назад, он не мог поверить, что рассчитывал на безоговорочное принятие сына и доверил ему проектор. Энакин Скайуокер на его месте поступил бы так же, как Люк Скайуокер. Теперь, осознавал Вейдер, этот вопрос значил гораздо больше, чем просто желание узнать о своей матери. Он хотел услышать ответ от своего отца. Узнать о женщине, которую знал его отец. – Она была… очень красивой. Истинная красота – она сияла изнутри. – Как долго вы были знакомы? – Люк уклонился от вопроса, который действительно хотел задать: ты когда-нибудь любил её? – С тех пор, как я был мальчиком – мне было девять лет. Ещё до того, как я стал падаваном. Сын задумался, на его юном лице, теперь отмеченном шрамом, нанесённым рукой Мотмы, пролегла лёгкая тень задумчивости. По правде говоря, Вейдер сам жаждал отправиться за ней, одержимый яростной злобой. Но так было справедливее – позволить сыну разобраться с этим самому, убедиться в его готовности, завоевать доверие Императора. Вейдер до сих пор дивился, какое влияние мальчик оказал на их повелителя, столь долгое время настаивавшего на том, чтобы Люк оставался вблизи Корусанта. На месте Палпатина, он бы установил те же ограничения. – Она была родом с Татуина? – спросил Люк, глядя на отца своими разными глазами. — Нет, родом она была с Набу. — Ему отчаянно хотелось выложить сыну всё: о том, что его мать была и сенатором, и королевой, но обрушить разом столько правды означало бы потрясти Люка до основания… да и, эгоистично говоря, он не хотел терять эту власть над ним, эту приманку, что заставляла сына возвращаться вновь. — Тогда…? — подтолкнул Люк, заинтригованный до предела. — Падме прилетела на Татуин, когда ее звездолет, поврежденный в бою, нуждался в починке. Она искала запчасти. Так мы и встретились. — Вейдер замолчал, но сын ждал продолжения рассказа, и он выдавил из себя: — Вскоре после нашей встречи я стал падаваном и отправился на Корусант. Мы не виделись долгие годы, но я помнил ее всегда. — То есть, когда вы встретились снова, ты уже был джедаем? — И значит, им не следовало быть вместе, понял Люк. Столько информации, так быстро — это было откровением об отце и о матери одновременно. — Твоя мать не имела отношения к моим решениям, — отрезал Вейдер, и Люк почувствовал в его словах защиту. Защита, предназначенная ей, тронула его. — Она разделяла бы ошибочные убеждения джедаев, и я бы пал вместе со всеми, кто меня окружал, защищая неправое дело. Люк перестал спорить с искаженными взглядами отца; они слишком глубоко укоренились, и сейчас не время для споров. Даже отец упомянул о них лишь в порядке самозащиты… — Ее звали… Падме? — Падме Амидала. Ее имя было таким. — Вейдер пока воздержался от упоминания ее фамилии, которую все еще легко можно было отследить в имперских архивах. Но даже произнести ее имя вслух причиняло боль — старая рана, так и не зажившая до конца. Слушать, как отец с таким явным сожалением говорит о матери, было одновременно обескураживающе и воодушевляюще, это разрушало все представления, в которые верил Люк, повергая его в оцепенение, пока отец продолжал: — Она была умна и волевая, страстно отстаивала свои убеждения, никому не позволяла собой помыкать — в этом вы очень похожи. Люк опустил голову, в его взгляде читалась глубокая тоска. — Я бы хотел… — он запнулся, из уважения к отцу и укоряя себя одновременно — нет смысла мечтать; прошлое не изменить. Вейдер замолчал, раскаяние скручивало его изнутри — он отнял ее не только у себя, но и у сына. И ничто из того, что тот делал или говорил сейчас, не могло… Он вскинул голову. — Подожди. Люк проводил взглядом отца, быстро выходящего из комнаты, с любопытством нахмурившись. Когда Вейдер вернулся несколько минут спустя, он увидел сына, завороженно стоящего перед картиной. Знал ли он? Мог ли уловить в Силе отголоски бесконечных часов, проведенных Вейдером на этом самом месте, в мрачной тоске? Люк обернулся, когда отец вошел в комнату, и на мгновение Вейдер заколебался — у него так мало от нее осталось… Но именно поэтому он должен отдать это сыну. Их сыну. Он протянул ему сжатый кулак, и Люк нерешительно подставил ладонь. Отдать что-то из своей руки, добровольно отдать это другому, оказалось странно освобождающим. Совсем не сложно, когда дело касалось того, кому он это отдавал. Люк посмотрел вниз, на предмет, упавший ему в руку, маленький, прохладный и на удивление увесистый. Он разжал пальцы, чтобы рассмотреть кольцо. Большой квадратный камень бледно-голубого цвета был вставлен в темный, зеркально отполированный перениум. — Это принадлежало твоей матери, — сказал Вейдер, хотя Люк и так знал. — Я привез ей этот камень с Ябиима. Она сделала из него кольцо и носила его на указательном пальце правой руки. Ябиим — болезненные воспоминания вихрем пронеслись в сознании Вейдера… воспоминания об Оби-Ване — об ужасе в глазах человека, чью трахею он раздавил с помощью Силы. Он быстро моргнул, отгоняя воспоминания; им не место здесь. — Она… Он не сказал этого, не мог. Он привез ей необработанный камень просто потому, что увидел его и подумал о ней — понял, что ей понравится. Она была очарована, поднесла камень к его лицу и сказала, что он такого же бледно-голубого цвета, как его глаза, и велела вырезать и вставить его в драгоценный перениум — черный, отполированный перениум, темный, как его собственные одежды, дразнила она. Она носила его всегда, на указательном пальце, и огорчалась, когда приходилось снимать… когда ее руки опухали из-за беременности. Он украл его из ее шкатулки с драгоценностями, намереваясь изменить размер кольца, чтобы она снова могла носить его. Но обязанности отвлекли его, и у него почему-то никогда не находилось времени, и вдруг… Вдруг она исчезла, и все изменилось, кроме кольца, камень которого по-прежнему был цвета его глаз, вставленный в черный полированный перениум… как доспехи, которые он теперь носил. Прошло много времени, прежде чем он смог взглянуть на кольцо — настолько совершенно оно напоминало ему о ней. И в итоге оно стало одной из самых ценных его вещей. И теперь он отдавал его сыну, потому что хотел, чтобы у мальчика было что-то, принадлежавшее ей. Какая-то связь, пусть и далекая, с матерью, которую тот никогда не узнает… из-за Вейдера, из-за Энакина, из-за Оби-Вана. Люк молчал, долго глядя на кольцо в своей руке. Когда он, наконец, поднял свои бледно-голубые глаза на отца, Вейдер понял, что сын почувствовал отголоски жалких эмоций, терзавших его. — Я не могу это взять, — произнес он наконец тихим, но уверенным голосом, протягивая раскрытую ладонь. — У тебя должно быть что-то, что принадлежало ей, — решительно сказал Вейдер, не сдвигаясь с места. — Не это. Я знаю, что это значит… — Возьми его. Она хотела бы, чтобы оно было у тебя. Люк изучал отца, и Вейдер знал – маска не скроет ничего, ни единой мысли, от зоркого взгляда сына. Мальчик вновь коснулся кольца, словно зачарованный, и наконец, робко попытался надеть его на указательный палец, как когда-то говорилось, носила его мать. Кольцо не прошло и первого сустава. Вейдер уловил тихую насмешку в голосе сына, когда тот попытался снять его: «Оно крошечное. Она, должно быть, была…» – он запнулся, но Вейдеру вновь явился образ Падме: хрупкой, изящной, сотканной из нежности. Люк примерил кольцо на каждый палец; оно едва налезло на мизинец. Он оставил его там, не в силах отвести взгляд. Долго молчал, подбирая слова, достойные этого бесценного дара. Наконец, выдохнул честную, простую правду: «Это… спасибо. Это бесценный дар. Я буду беречь его, обещаю». Вейдер отступил на шаг, словно обжегшись. Неожиданная неловкость сковала его движения. Голос его прозвучал грубо, отстраненно: «Это пустяк – безделушка, не стоящая и ломаного гроша. Делай с ней что хочешь». «Тогда я буду дорожить ею», – искренне ответил сын, не отрывая взгляда от кольца. Внезапно он поднял глаза, словно пораженный догадкой: «У тебя голубые глаза!» «Да», – неловко подтвердил Вейдер. Сын пожал плечами, вновь погружаясь в созерцание кольца. «Я почему-то всегда думал, что они карие. Я думал, что мои – от матери». «У твоей матери были глаза цвета сердцевины дерева, карие и глубокие. И длинные, каштановые волосы». Только сейчас Вейдер осознал, что не произнес вслух: Падме говорила, что камень в кольце был цвета его глаз. Неужели мальчик мог так полно читать его мысли? Или это была случайная обмолвка Люка, приоткрывшая завесу над его сокрытыми способностями? «…Что случилось?» Глубочайшая потеря ребенка, брошенного и одинокого, сквозила в этих словах и, подобно ледяному ветру, проникла в мысли Вейдера, лишая его дара речи от невыносимого чувства вины. Но сын лишь терпеливо ждал, и Вейдер должен был заговорить, хотя и не находил в себе смелости взглянуть ему в лицо. «Я… не могу тебе рассказать». Взгляд Люка упал на пол. Сожаление и раскаяние пронзили его, когда он осознал, о чем умалчивал его отец. Но не было в нем ни обвинений, ни попыток осудить, ни упреков. Возможно, он ощутил собственную скорбь Вейдера – его жгучий, пронзительный стыд. Снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь глубоким, хриплым дыханием костюма Вейдера. Люк медленно поднял глаза на отца. «Почему?» – спросил он наконец. Единственный вопрос, который остался, как и предполагал Вейдер. Но даже сейчас в тихом голосе не было осуждения, только жажда истины. Вейдер тысячу раз желал возможности объяснить свои поступки – оправдать их перед единственным, кто имел значение, когда он наконец был готов слушать. Но теперь, перед этими голубыми глазами, столь похожими на его собственные, слова изменили ему. Лишь беспомощное покачивание головы осталось ему, постыдному, в узилище молчания. «Мне жаль…» – пробормотал сын наконец, отводя взгляд, хотя Вейдер не мог понять, сожалел ли он о том, что спросил, или о непростительных злодеяниях своего отца. Вейдер сделал еще один шаг назад, пытаясь отгородиться от эмоций, грозивших захлестнуть его сейчас. «Тебе… пора уходить». Сын поднял глаза, и Вейдер ухватился за возможность подкрепить свои слова ложью: «Ты был здесь слишком долго. Император узнает». Это не обмануло мальчика – ни на секунду. Но он отвел взгляд и отступил, готовый предоставить своему отцу необходимое ему пространство. «Конечно. Ты будешь здесь, когда я вернусь?» «Полагаю, да», – ответил Вейдер. «Захват Мон Мотмы – событие неординарное. Император захочет, чтобы все были свидетелями падения его новой игрушки». Мальчик вновь отвел взгляд, и неловкость вновь вернулась. Его лицо и чувства были полны мучительных сомнений. «Ты поступаешь правильно», – заверил Вейдер. «Нет, я поступаю неправильно», – тихо ответил сын, глядя на кольцо матери. «Но я считаю, что так необходимо». Он повернулся, чтобы уйти, и Вейдер выпалил слова, не желая, чтобы все закончилось на столь мрачной ноте: «Я любил ее – очень сильно». Эти слова остановили Люка как громом пораженного. Они потрясли его до самой глубины души, скрутили живот и жгли в груди. Разум гудел в шоке от этого откровения. Тьма не любит. Это слово – анафема. Немыслимое, невозможное. «Что мне с этим делать?» – спросил он наконец, не поворачиваясь. «Учись на этом», – мрачно сказал Вейдер, заставляя Люка вновь посмотреть на него. «Мы… одинокие существа по необходимости. Мы можем уничтожить только то, что ценим». Люк молчал, и Вейдер продолжил: «Ты не можешь быть близок с другим. Ты не можешь позволить другому быть близким к тебе». Это была сокрушительная, непоправимая ошибка, и Вейдер хотел избавить своего сына от страданий, от угрызений совести, преследовавших его всю жизнь. «Провал неизбежен, и последствия выйдут из-под твоего контроля». Люк неловко отвел взгляд, намеренно отказываясь понимать. Он вновь двинулся к двери, лишь чтобы остановиться на пороге. Не желая оставлять столь убийственное предсказание висеть над его головой. «Я не ты», – пробормотал он, скорее себе, чем отцу. Затем, не желая уходить под сенью раздора, как это часто бывало в прошлом, он произнес: «Спокойной ночи, отец». Он еще раз бросил взгляд на кольцо: «И спасибо». Вейдер оставался неподвижным, когда сын вышел из комнаты. Все разочарования рассеялись от одной короткой фразы: «Спокойной ночи, отец. Спасибо». Это был первый раз, когда его сын произнес эти слова – и искренне, от всего сердца. Все остальное померкло по сравнению с этим. Люк, неподвижный силуэт на фоне широкого иллюминатора, вглядывался в мерцающую пустоту. Спина прямая, словно натянутая струна, мышцы напряжены до предела. В его кинетической тишине чувствовалась энергия сжатой пружины, предвестник надвигающейся бури. Тем временем генерал Вирс направлялся к его каюте, а Люк… взвешивал варианты, словно драгоценные камни на ладони. Риис, прекрасно понимая неприязнь Люка к генералу, с того самого момента, как Люк вернулся на борт "Бесподобного", проявлял чудеса изобретательности, отправляя Вирса на задания в самые отдалённые уголки корабля. Он надеялся, что гнев Люка утихнет, прежде чем им придется столкнуться лицом к лицу. Риис объяснял свою заботу тем, что, раз Люк видел, как Вирс покидал императора, тот должен считаться находящимся под протекцией Палпатина. Это благоразумное оправдание сдерживало Люка почти десять часов, но едва ли начался второй день путешествия, как черный узел, завязанный в его животе, стал невыносим. Он прекрасно знал, что вариантов разрешения этой ситуации множество. Он мог сыграть в игру, принять удар, извлечь опыт и сделать выводы… но урок, настойчиво зудящий в глубине его сознания, гласил: никогда не оставляй врага за спиной. Может быть, в конце концов, он и добился всего, чего хотел. Он летел к Ботавуи, на встречу с Мотмой и Мэдином. Но этот гвоздь сомнения продолжал сверлить сознание… Никогда не оставляй врага за спиной. Если он сейчас ничего не предпримет… разве всему научился зря? Можно, конечно, отдать Вирсу временное командование "Яростью" во время предстоящей миссии, зная, что это не его сильная сторона, и таким образом создать себе повод для отмщения. Обосновать это решение было проще простого: "Ярость" должна преследовать Мэдина, а Вирс неоднократно работал с ним, когда повстанческий генерал еще служил Империи. Он мог заявить, что генерал должен поймать генерала — что Вирс лучше понимает ход мыслей Мэдина, чем кто-либо другой. Он мог представить командование как шанс для Вирса доказать своему новому командиру, на что он способен. Идеальная западня: если Вирс преуспеет, в чем Люк глубоко сомневался, учитывая его специализацию на наземных операциях, то Люк получит Мэдина. Если же он потерпит неудачу, то у Люка появится прекрасный повод избавиться от Вирса… навсегда. Это была игра, в которую он так хорошо научился играть — даже если внутри его это сжигало. Или он мог сыграть в другую игру — просто избегать встречи с Вирсом и начать снабжать его потоком все более абсурдных обрывков дезинформации, пока Палпатин не поймет, что его крот давно раскрыт и Люк просто развлекается. Загрузить Вирса противоречивыми, неточными, нелогичными мелочами и отослать его обратно к императору — пусть тот сам разбирается с этим хаосом. В спокойном, уравновешенном состоянии он, вероятно, так бы и поступил. Но сейчас в нем бушевал ураган, и для игр настроения не было. Все сомнения по поводу более прямых действий давно развеялись. Когда-то его сдерживали остатки моральных принципов, честности, собственного достоинства — того, что ему еще было что терять. Тот, кто так безжалостно и тщательно лишил его этого, должен помнить об одном: о неизбежном результате создания собственного палача. Потому что в этом и заключается проблема с прирученным волком: в какой-то момент, без всякого предупреждения… он просто развернется и укусит. ...................................................... Мелодичный сигнал вызова растаял, когда дверь в кабинет Люка бесшумно скользнула в сторону, пропуская Вирса в его святилище. Не успел генерал переступить порог, как Люк обернулся, и волна Силы, подобная невидимому кулаку, обрушилась на Вирса, швырнув его к стене с оглушительным грохотом. Задыхаясь, Вирс сполз по шершавой поверхности вниз, взгляд его был прикован к командиру, чья фигура надвигалась на него, словно тень, а глаза горели нечестивым пламенем. Люк опустился на корточки, грубо схватил дрожащего Вирса за мундир, рывком поднял его и вновь припечатал к стене, словно насекомое. Любые остатки благоразумия растворились в багровом тумане ярости при виде этого презренного человека, который обманом проник в его штаб, лишил его ценного соратника и чуть не пустил под откос месяцы кропотливой работы и подготовки из-за своего гнусного тщеславия. – Мне казалось, я выразился предельно ясно, Вирс, – прорычал Люк сквозь стиснутые зубы, в его голосе клокотала сдерживаемая буря. – Сэр, я не… – Невидимая тяжесть, словно гранитная плита, обрушилась на грудь и горло Вирса, выбивая остатки воздуха из легких с хриплым стоном. Глаза его расширились в ужасе, в них плескалось отчаяние. – Я не хочу это слушать – мне плевать, какие жалкие оправдания ты состряпал за последнюю неделю – ничто не спасет твою никчемную жизнь. – Нннн… Вирс судорожно вцепился побелевшими пальцами в руки разъяренного командира, крепко сжимавшие ткань его мундира. Люк, не дрогнув, сузил глаза, оставаясь непреклонным, как скала. – Мне казалось, я очень доходчиво объяснил последствия предательства. Вирс вновь попытался вымолвить хоть слово, но его голос был слаб и сломлен: – Неее… я… Люк удерживал давление еще несколько бесконечных секунд, испытывая сладостное искушение не прекращать мучительную атаку… затем резко отвернулся, и подкошенный генерал рухнул на колени, жадно ловя ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Люк направился к столу, и стул перед ним отъехал назад, словно повинуясь невидимой силе. Вирс, все еще задыхаясь, в ужасе вскрикнул, когда его внезапно подхватило вихрем Силы, протащило по воздуху и бросило в стул с такой жестокостью, что тот опрокинулся навзничь. Люк молниеносно развернулся, поймал спинку одной рукой и вернул кресло в вертикальное положение, прежде чем оно успело упасть, Вирс едва не вывалился из него, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники. – У тебя есть лишь несколько мгновений моего драгоценного времени, Вирс, так что я советую тебе сделать это… интересным. Мое терпение иссякает катастрофически быстро. – Он наклонился к съежившемуся генералу сзади, его дыхание обжигало шею Вирса. – Говори. – Я не делал этого… – Ты еще не знаешь, в чем я тебя обвиняю, – холодно парировал Люк, стоя за спиной у перепуганного человека, словно зловещая тень. – Я ничего не делал – я не работаю на… – Значит, собирался? – Я… – Вирс впал в отчаянное молчание, затем выдавил из себя: – Шпионы! Есть пять активных шпионов на… – Их семь, – поправил Люк, сжимая плечи Вирса своей железной хваткой. – Но имена были бы… уместны. – Ухх… Вирс отчаянно пытался вспомнить, его разум метался в панике. – Синса… Ого… уххх… – Быстрее, – прошептал Люк, наклоняясь еще ближе, используя Силу, чтобы постепенно, мучительно усиливать давление на грудь Вирса. – Н… уххх Ни… Ни… – Нишима, – подсказал Люк, его голос был шепотом смерти. – Еще? – Джиддик!… Джиддик и… Финдаллен. Люк выпрямился, не ослабляя давления Силы на генерала. – Видимо, их все-таки восемь. Благодарю тебя. Вирс попытался поднять скованные руки, все еще прижатые к подлокотникам стула, его дыхание стало коротким и прерывистым, как у загнанного зверя. – Сэр… Сэр, я не… не делал этого! Что бы это ни было… это не я… Сохраняя неумолимое давление Силы, Люк медленно подошел к огромному иллюминатору за своим столом, устремив взгляд в бескрайнюю даль, его голос был спокоен и холоден, как зимняя ночь. – Я хотел бы тебе верить, Вирс, честно. Но факты – вещь упрямая: даже если ты не сделал этого в этот раз, ты бы рано или поздно это сделал. И все, в чем я тебя здесь подозреваю, ты уже делал на борту корабля моего отца. Вирс слегка повернулся, глаза его были широко раскрыты от ужаса. – Отец…? – Лорд Вейдер, – непринужденно произнес Люк, слегка повернувшись, чтобы увидеть шокированный взгляд в глазах генерала, размышляя, осознает ли тот, что это запретное знание теперь решило его участь. – Ты, может, еще и не перешел дорогу мне, но ты не раз переходил ее отцу. Так ты понимаешь, почему ты мне не нравишься, Вирс? Понимаешь, почему мне так трудно позволить тебе выйти отсюда живым? – Мо… Лорд… – Вирсу было трудно даже говорить, его голос был лишь хриплым шепотом. – Знаешь, когда-то я был терпимым человеком – даже слишком терпимым, – тихо произнес Люк, погрузившись в свои мысли, отвернувшись, чтобы смотреть в бесконечную тьму космоса. – Возможно, потому, что я верил, что поступаю правильно… Раздался приглушенный треск, влажный хруст разрываемой плоти, заглушенный предсмертным стоном, и с последним, прерванным вздохом Вирс рухнул, безвольной куклой свалившись со стула, его последний вздох был вырван из груди ударом о пол. – Теперь нет, – просто констатировал Люк, и в его голосе не было и тени сожаления.