Глава 13 — Глава 12

«Бесподобный», словно небесный кит, вынырнул из глубин гиперпространства прямо в гравитационных объятиях Корусанта, и с грациозной точностью вписался своей массивной тушей в строго очерченный военный транспортный коридор. По пятам за флагманом шли «Бесстрашный», «Ярость» и «Господство» – верные псы, ведомые одним хозяином. На мостике Мара застыла рядом с Командиром, чья фигура, казалось, высечена из камня перед огромным главным иллюминатором. Он, не мигая, любовался мерцающей драгоценностью ночной стороны Корусанта, раскинувшейся внизу, словно ковер из звездной пыли. «Бесподобный» плавно вышел на геостационарную орбиту, но на лице Люка Скайуокера не дрогнул ни один мускул. Ей было известно: мысли Командира блуждают в лабиринтах гораздо более важных дел. Его вызвали на Корусант по личному повелению Императора – не то чтобы кто-то вообще мог отдавать ему приказы, но формулировка вызова, адресованного Скайуокеру, редко включала грозную фразу: «По повелению Императора». Всего восемь недель назад Люк был освобожден Палпатином с Корусанта и сразу же задал «Бесподобному» настолько замысловатый курс, что стало очевидно: все пункты назначения были спланированы заранее, как шахматная партия гениальным гроссмейстером. Он, конечно, заручился согласием своего Учителя использовать любые средства для выявления тех, кто помогал и подстрекал к покушению на него, но Мара чувствовала: Палпатин не ожидал ТАКОЙ реакции. Люк обрушился на ботанских шпионов почти сразу, как покинул орбиту Корусанта. Первый рейд 701-го отряда прогремел еще до того, как «Бесподобный» совершил свой первый гиперпространственный прыжок возле Корулага. Это был тщательно выверенный, хладнокровно продуманный план, который, казалось, набирал обороты с каждой секундой. На самом деле, Мара не могла отделаться от ощущения, что видит лишь верхушку чудовищного айсберга… У нее сложилось отчетливое впечатление, что Скайуокер испытывает какое-то мрачное удовлетворение, подливая масла в огонь Альянса повстанцев, а затем отходя в сторону, чтобы с дьявольским блеском в глазах наблюдать за последующим фейерверком. И Палпатин, разумеется, поощрял это, насмешливо называя "выпуском своего Волка в стадо". Тем не менее, даже его начали терзать смутные сомнения из-за этой целенаправленной, неумолимой операции. Ему стало любопытно, что творится в голове у его дикого джедая, ведь Скайуокер, разумеется, не признавался ни в чем вслух, что, как правило, означало: он балансирует на самой грани того, что, как он полагал, будет приемлемо для его Учителя… Мара прекрасно понимала сегодняшнее волнение Командира. Его отозвали на Корусант без объяснения причин, и было ясно: по прибытии от него ожидают некой оправдательной речи. Палпатин всегда культивировал преднамеренное отсутствие логики и предсказуемости в своих отношениях со Скайуокером, поддерживая настороженный трепет, который тот испытывал к своему Учителю. Но, как бы тщательно Палпатин ни изучал наиболее эффективные способы держать своего непредсказуемого джедая в узде за последние три года, Скайуокер усвоил и лучший метод игры со своим Учителем, заметила Мара. Он провел свою жизнь, лавируя между тем, что легко могло быть сочтено чрезмерным, необоснованным неповиновением, и тем, что его Мастер мог классифицировать как наглое, очаровательно своевольное неподчинение, которое – иногда, но не всегда – даровало иммунитет от гнева Палпатина, порой при самых возмутительных обстоятельствах. Это становилось все более изощренной игрой разума и воли между ними. Внезапный всплеск мотивации Скайуокера после покушения на него вновь поднял ставки, знала Мара. Конечно, любое подлинное несогласие или неповиновение встретит самую суровую, неумолимую силу, на восстановление после которой потребуются дни или даже недели, но в конце концов Скайуокер изучил правила этой опасной игры и навсегда остался в рамках допустимого поведения. Однако, по правде говоря, одного этого было бы недостаточно, чтобы защитить его от гнева Мастера, если бы Палпатин почуял, что Люк бросает ему вызов. И даже Мара, знавшая Императора гораздо дольше Люка, не представляла, как он это воспримет, что делало все, что сейчас творил Скайуокер, еще более рискованным. И он это знал. К Скайуокеру уверенно подошел лейтенант и отсалютовал с безупречной четкостью, привлекая внимание Мары просто потому, что был примерно одного возраста с Люком – очень немногие люди, поднявшиеся по служебной лестнице на борту «Бесподобного», могли похвастаться такой молодостью. «Сэр, Канцлер Амедда передает официальное приветствие и запрашивает ваше предполагаемое время прибытия». Люк едва заметно повернул голову. «Принять и отправить ответ. Самым быстрым курсом на шаттле». Лейтенант уже щелкнул каблуками в знак подтверждения, когда на его автосчитыватель было переслано второе сообщение. «Сэр, Император приказывает вам немедленно явиться на личную аудиенцию», – произнес он, поднимая глаза, явно не осознавая подлинного значения этих слов. Для большинства офицеров на мостике это, скорее, было почестью, чем смертельным приговором. Мара бросила взгляд на Скайуокера, выражение лица которого оставалось абсолютно нейтральным, словно маска отполированного металла. В воздухе повисла зловещая тишина. Молодой лейтенант застыл в нерешительности, не зная, как реагировать, и ожидая хоть какой-то ответной реакции. Когда Командир повернулся, чтобы покинуть мостик, лейтенант выпалил: «Сэр, могу ли я отправить ответ?» «Нет», – коротко ответил Командир, не оборачиваясь. Мара с нескрываемой тревогой смотрела от закрывающихся дверей турболифта на растерянного лейтенанта, отчетливо понимая: от Люка ждут немедленного ответа на любое сообщение от Императора, и любая задержка сама по себе является дерзким и красноречивым сообщением. Она медленно выдохнула, но это ничуть не успокоило ее нервы. Игра началась. ..................................................... – Да ты что, издеваешься? – резко выпалил Хан, будто натолкнувшись на невидимую стену посреди коридора. Лейя успела прошагать вперёд шагов на пять, прежде чем спохватилась и обернулась. Чубакка, следовавший за Ханом, с удивлённым рыком врезался ему в спину. Взгляд Лейи скользнул к вуки, и они обменялись красноречивым, полным многолетних страданий взглядом, прежде чем она вновь обратилась к Хану: – С чего бы мне над тобой издеваться? – Потому что… серьёзно, тебе нужно, чтобы я тебе это растолковал?! – воскликнул Хан, взмахнув руками в бессильной ярости. – Я просто… я… слов нет! Лейя уперла руку в бок, отчего ее и без того невысокая фигура казалась еще более неприступной: – Доживём и до этого, Соло. Чубакка издал короткий хмык в знак согласия, но, заметив испепеляющий взгляд Хана, невинно уставился в потолок, словно там было что-то необычайно интересное. – Эй, раз уж я тут, кажется, единственный, кто мыслит здраво, что, впрочем, неудивительно, то считаю своим долгом продолжать возмущаться, – заявил Хан, с нарочитой оскорблённой гордостью в голосе. – Поправь меня, если я ошибаюсь, но я говорила тебе несколько недель назад, что Мон решила встретиться с Олин'я, и… что ты тогда сказал? – Лейя грациозно склонила голову набок, притворяясь, что напрягает память, но, не дождавшись ответа, картинно прищёлкнула пальцами: – Ах да, точно! Ты сказал – цитирую – "Ну, давно пора". Заметив, что Чубакка энергично кивает, Хан обернулся к своему лохматому другу с обиженным тоном: – Ты можешь перестать ей поддакивать?! Вуки ответил рыком, обнажив устрашающий частокол острых белых зубов. – Это было до того, как я узнал, где они устраивают эту встречу! – парировал Хан. Чубакка лишь слегка пожал плечами, словно предлагая взвешенную оценку ситуации. Хан ухватился за это, как утопающий за соломинку, поворачиваясь обратно к Лейе: – Видишь! Даже Чубакка считает, что это плохая идея! – Он не сказал "плохая", он сказал "не самая идеальная", – поправила Лейя. Три года общения с вуки не прошли даром. – А иногда нам просто приходится делать то, что нужно, даже если это не идеально. – Но Ботавуи? – с недоверчивым придыханием произнес Хан. – По крайней мере, пусть выберет место, которое хотя бы наполовину безопасно. – Это должен быть Ботавуи, Хан, ты же знаешь. Мон не может позволить себе выглядеть испуганной, когда пытается заключить с ними союз, особенно сейчас, когда они расплачиваются за наш выбор. Мы должны послать сигнал единства, а не колебаний, показать, что мы будем поддерживать их при любых обстоятельствах. Мы будем осторожны, насколько это возможно. "Мы", а не "она". Хан нахмурился, размышляя, когда Лейя успела в это ввязаться, раз она вдруг оказалась во главе оперативной группы, отправляющейся туда. – Но Ботавуи?! Почему бы сразу не заявиться на Корусант и не покончить с этим? Чёрт, почему бы просто не разбить лагерь на ступенях Дворца?! – Что ты хочешь этим сказать? – А ты знаешь, что является главным экспортным товаром Ботавуи? – спросил Хан, повысив голос. – Информация, разведданные. Ты собираешься отправить лидера Альянса на планету, которая торгует секретами за деньги. Обеим сторонам, между прочим. Всё, что нужно, это чтобы один ботан в лагере Олин'я оказался двойным агентом, и… – Мы прекрасно об этом знаем, – мрачно перебила Лейя. – Ну тогда не делайте этого! Неужели я единственный здесь, кто понимает, насколько это безумно плохая идея? – Он не мог в это поверить, просто не мог поверить, что они собираются это сделать. Проблема этого места, как он знал, заключалась в том, что у всех были безумные глаза; они так долго твердили о доверии и чести, что действительно начинали в это верить! Отлично пытаться соответствовать своим принципам, но это не значит, что ты должен предполагать, что кто-то еще будет чувствовать себя хоть в малейшей степени обязанным поступать так же. – Мы должны это сделать, Хан, мы должны показать, что не боимся и что будем поддерживать ботанцев, несмотря ни на что. – А мы не можем показать это из Аммууда? – спросил Хан, назвав первую попавшуюся планету, пришедшую ему в голову. Лейя улыбнулась, польщенная его упрямым раздражением, и, наклонившись вперед, поцеловала его в подбородок – так высоко, как могла дотянуться, поскольку он упорно отказывался пойти на уступки. – Расслабься, летун, тебе предстоит прикрывать нам спину. Мы берём "Красное", "Синее" и "Золотое" крылья на двух "Каттерах". – Отлично, два "Каттера" и три боевых крыла. Это остановит Супер Звёздный Разрушитель, – сухо заметил Хан. – Гораздо вероятнее, что мы сможем проскользнуть туда и обратно на "Арктурусе" и "Соло", замаскированных под торговые суда, – заверила Лейя, говоря о небольших, быстрых "Каттерах", на каждом из которых было всего около сотни членов экипажа. – Ботанцы предоставили нам удостоверения и разрешения для сопоставимых судов, которые регулярно совершают рейсы по маршруту Ботавуи – Фарлакс. – Ботанцы уже в курсе?! – Хан был в полном смятении. – Просто… пожалуйста, ради меня, хотя бы перенесите место встречи. Лейя повернулась и снова пошла по коридору. Хан поплелся за ней, а Чубакка дружески хлопнул его по спине так сильно, что тот едва не споткнулся. – Место встречи будет перенесено за пару часов до начала. Сами ботанцы об этом еще не знают. Только Мон, Мэдин, Масса и я в курсе, куда именно. Теперь доволен? – Нет, – проворчал Хан. – Просто… чуть менее недоволен. Куда вы его переносите? – Узнаешь в день встречи, – поддразнила Лейя. – Что, ты мне не доверяешь? – Хан принял свой самый оскорбленный вид, поравнявшись с миниатюрной Принцессой, чтобы она могла оценить его во всей красе. Лейя сухо улыбнулась, ничуть не тронутая. – Ну, ты же контрабандист, Соло. – Да, но посмотри, какой я милый! ................................................... Люк, обуздав яростного Interceptor-TIE, на безумной скорости пронзал верхние слои атмосферы. Мощность на пределе, перегрузки вгрызались в тело, напоминая о границах возможного. Этот юркий клинок, лишь тесная кабина, втиснутая меж хищными воздухозаборниками и оперением стабилизаторов, пляшущих в унисон с ревущим двигателем, стал его тайной страстью. Двигатель швырял его вперед с невероятной силой. Поворотливее X-Wing, быстрее A-Wing на прямых, он требовал от пилота беспредельной концентрации. Но в последнее время Люк летал лишь тогда, когда бежал от себя, и необузданный нрав машины словно манил его навстречу опасности. Самый быстрый корабль Имперского флота, новейшая разработка, существовавшая всего в четырех экземплярах: два на "Бесподобном" и два на "Палаче". Мысль о том, что на одном из них мог летать его отец, на миг заставила Люка замереть. Вероятно. Как и он сам, Вейдер наверняка оценил Interceptor-TIE в космосе. Но в гравитационных воздушных боях им было не место, там по-прежнему царили юркие A-Wing и маневренные X-Wing. Созданные, чтобы заполнить эту брешь, Interceptor-TIE пришлись бы по вкусу отцу, Люк знал это. В конце концов, именно его отец пытался настичь его, летящего с самоубийственной скоростью в траншее Звезды Смерти. Вейдер в отчаянной погоне за идеальным выстрелом, а Люк, на своем X-Wing, уворачивающийся от смертоносного огня. Interceptor-TIE вдруг дернулся, попав в воздушную яму, словно злобный зверь, пытающийся вырвать штурвал из рук. Коря себя за рассеянность, Люк усмирил строптивый корабль. Впереди, во всем великолепии, раскинулся Корусант, словно паутиной перечеркнутый судоходными трассами. Панель связи мигнула, запросив связь с управлением полетами. В поле зрения, словно нить Ариадны, возник виртуальный коридор, ведущий в космос, высоко над гражданскими маршрутами. Люк плавно вошел в почти безлюдную военную полосу, поддавшись внезапному порыву. Он резко перевернул Interceptor-TIE вверх дном, и теперь сквозь прозрачный купол кабины видел раскинувшийся под ним мир, застыв в привязном ремне, словно подвешенный над бездной. Дипломатический шаттл, ожидавший его, исчез из поля зрения. В доке "Бесподобного" уже никто не удивлялся выходкам командующего. Рис никогда не одобрял, когда Главнокомандующий основным флотом решался на прогулку в одноместном истребителе, да еще и на таком непредсказуемом. Но он знал, что это всего лишь способ выпустить пар, и потому молчал. Пилот эскортного истребителя тоже не возражал, лишь молча посторонился, вежливо протягивая Люку шлем. Мара Джейд была настроена менее сговорчиво. Она уже направлялась к соседнему истребителю, когда Люк преградил ей путь. Он говорил тихо, но в голосе звучала сталь: "Не преследуй меня. Мне не нужен ведомый, и я не хочу компании". Она выгнула брови, иронично склонив голову: "Кажется, я это уже поняла, и в том, и в другом смысле", – сухо ответила она, – "Но у меня все еще есть работа". Люк не сдвинулся с места. Мара уперла руку в бок, давая недвусмысленный сигнал о том, что отступать не намерена. Люк знал этот жест. "Послушай", – она сделала полшага вперед, понизив голос, чтобы слышал только он, – "Мы можем препираться, спорить и заставлять всех вокруг чувствовать себя неловко, стараясь не смотреть в нашу сторону. Через час, если ты меня не вырубишь, я все равно сяду в этот истребитель и последую за тобой, иначе Император спросит, почему. Может, просто прекратим валять дурака и отправимся в путь?" Люк долго смотрел на нее, понимая, что она выложила свой козырь. Проблема сближения с людьми заключалась в том, что и они сближаются с тобой. Нежелательное осложнение, ведь, если он помешает ей выполнить приказ, она попадет в серьезную переделку. Но суть решения проблемы – обратить ее в свою пользу. "Хорошо. Хочешь полететь? Тогда не отставай". Он отвернулся, не дав ей ответить, и взбежал по коротким ступенькам к кабине пилота. Мара несколько секунд недоверчиво наблюдала за ним, потом догадалась о его намерениях и бросилась к соседнему I-TIE. Истребитель Люка вырвался из дока, словно напуганный ронто. Мара едва успела залезть в кабину, когда ее волосы хлестнул выхлоп его двигателей. Ругаясь, она захлопнула фонарь и бросилась в погоню, шлем все еще лежал у нее на коленях. Рис, с умеренным интересом наблюдавший за их перепалкой и уже примерно догадывавшийся о ее содержании, повернулся к шаттлу и направился вверх по трапу. "Тоже мне, нашла, с кем тягаться", – пробормотал он, поднимаясь на борт. ............................................ Люку хватило нескольких минут, чтобы потерять Мару в лабиринте переплетений «Бесстрашного». Она была пилотом толковым, с нервами, как стальные канаты, но изворотливость не была ее сильной стороной. В гонке с бывшим командиром крыла, чьи природные таланты были отшлифованы огнем сражений, у нее не было ни единого шанса. Люк выжимал предел из своего крошечного истребителя, плел кратчайшие маршруты над колоссом «Бесстрашного», застывшего меж «Бесподобным» и Корусантом. Он бросал машину в дерзкие петли и крутые виражи, огибая радарные башни и вынесенные конструкции, крался по самой поверхности эсминца. Сигналы опасного сближения надрывались в шлеме оглушающим криком, истребитель содрогался от касаний энергетических щитов. Когда он, наконец, стабилизировал курс, готовясь войти в атмосферу под нужным углом тангажа, Мара почти исчезла с боевого радара. Пришлось расширить сканирование, чтобы вновь засечь её. «Догонит, – заверил себя Люк. – Она пилот неплохой… просто не боевой». Он поклялся себе, что они приземлятся на крыше Дворца вместе. Вопрос был лишь в том, признается ли она Палпатину, что потеряла его из виду? Сам Люк на это не пошел бы ни за что. Он плавно замедлил скорость, ощущая приближение к столице. Бережно повернул истребитель на четверть оборота, всматриваясь в вечернее небо над собой, выискивая Мару. Нахмурившись, Люк протянул руку в Силу, забрасывая широкую сеть восприятия… И вздрогнул, пораженный массовым сознанием тысяч людей, живущих внизу. Тысячи жизней… Он медленно выпрямил истребитель, зачарованный этим открытием. Простые люди, живущие обычной жизнью… Он почти забыл, что это такое. Или… знал ли вообще когда-нибудь? Замедляясь еще больше, Люк направил свой I-TIE в гражданские транспортные коридоры, где острые, стремительные линии передового истребителя диссонировали со спокойной рутиной гражданских судов. Столько разумов… Как они могут жить в такой слепоте? Порывисто, внезапно, Люк закрыл глаза, оборвал связь с Силой… и отпустил ручку управления. Не открывая глаз, он протянул руку, ощущая знакомые очертания приборов, и перещелкнул выключатели щитов. Ослепленный, Люк расслабил плечи, отдавая себя во власть судьбы… И ощутил… абсолютный покой. Он слушал свое замедленное дыхание, чувствовал, как истребитель медленно кренится набок, как вес тела туго натягивает ремни. Просто остаться так… и все проблемы исчезли бы, Люк знал это. Давление реальности испарилось бы, он провалился бы в черную бездну. Больше никакого Императора, никаких планов и обманов, сплетений лжи и предательства – ни со стороны Палпатина, ни со своей собственной. Стало невыносимо тяжело сопротивляться этому соблазну. Он перестал узнавать себя… и ему не нравилось то, что он видел на своем месте. Так легко… просто остаться таким – просто закрыть глаза и позволить року свершиться… Тихая безмятежность осенила его в этот миг, от понимания, что все может закончиться в одно мгновение, достаточно просто отпустить всё – перестать бороться за выживание, за перемены, за победу. Перестать пытаться нести всю ответственность на своих плечах, позволить кому-то другому вести этот бой… Ремни врезались в плечи, тени плясали на закрытых веках, пока истребитель беспомощно вращался в пустоте… Секунды превратились в вечность…как это возможно… …просто расслабиться… . «ЛЮК!!» Его рука инстинктивно метнулась к ручке управления в последний возможный миг, вырывая I-TIE из падения в штопор, пронесшего его в опасной близости от гигантского транспортного судна, едва не задев его антенны. Мара не унималась, крича в гарнитуре, ее голос был диким, полным испуга и ярости одновременно. «Ты что, черт возьми, творишь!? У тебя отказали стабилизаторы? Неполадки? Ты меня слышишь? Люк? Люк?!» «Я в порядке», – произнес он просто, ровным и нейтральным тоном, словно ничего и не произошло. «Что ты делал?» – повторила Мара, все еще почти крича. «Я ждал тебя», – беззаботно ответил он. «Ты летел почти вверх тормашками прямо на встречные транспортные потоки!» Она не могла поверить своим глазам. О чем он только думал? Что он вытворял?! «Неужели?» – невозмутимо произнес Люк, не выказывая ни малейшего беспокойства. – «Тогда хорошо, что ты прилетела». «Я… ты…» Мара отчаянно пыталась связать хоть какую-то мысль воедино, преодолевая прилив адреналина, захлестнувший ее, когда она увидела его падающий истребитель. Его голос прорезал ее потрясенную запинку, все еще пронизанный этим невозмутимым, странно отстраненным спокойствием: «Нам надо подняться в военные транспортные коридоры – скоро окажемся в воздушном пространстве Дворца». Он немного помолчал, внутренне собираясь, желая убедиться, что его следующее замечание достигнет цели: «Они еще не засекли нас – нужно войти вместе». Люк направил истребитель в военный сектор, замедляясь, пока Мара занимала позицию ведомого, ожидая запроса идентификации при приближении к охраняемому воздушному пространству вокруг Дворца. Мара выполняла все действия на ментальном автопилоте, ее сердце бешено колотилось в груди, дыхание прерывалось, разум метался в вихре адреналина, медленно отступающем лишь под звуки голоса Люка… Она все еще пыталась осознать, что, черт возьми, только что произошло… Тронный зал Императора являл собой не просто помещение, а роскошный анфиладный комплекс, где величественные покои соединялись системой позолоченных перегородок. Эти перегородки, управляемые сложной сетью противовесов, могли раздвигаться, превращая отдельные приемные в одно громадное, впечатляющее пространство, или же разделять его, создавая ряд камер вокруг главного зала. Приём в этих уединенных покоях служил знаком особого расположения, своего рода высочайшей милостью, требующей от удостоенного чести пройти сквозь ослепительную помпезность Тронного зала под придирчивыми взглядами всего двора. Люк, с непроницаемым лицом, следовал по главной процессионной дорожке, не позволяя завистливым взглядам поколебать его спокойствие. Большинство их встреч с Мастером проходили наедине, и, вопреки расхожему мнению, он знал по опыту, что они – лишь эпизоды в грандиозной игре Императора, в которую невольно оказывались втянуты все. Достигнув резного каменного помоста, он остановился, склонившись в знак уважения к Мастеру, и продолжил путь в уединенную прихожую, примыкавшую к величественному залу. Люка всегда удивляло отсутствие окон в Тронном зале. Лишь три узкие щели в толстых стенах по обе стороны от помоста пропускали тонкие лучи дневного света, не давая ни малейшего представления об Империи за его пределами. Два небольших круглых световых люка в крыше отбрасывали идеальные диски, скользившие по бледному мраморному кругу, встроенному в пол под троном. Отблески эти менялись от ослепительного белого до пылающего закатного багрянца, но и они не давали представления о городе за стенами дворца. Палпатин всегда смотрел внутрь себя, а не на свою Империю. Тяжело приобретенное знание взглядов Мастера дало Люку понимание: Императора интересовала лишь власть, осуществляемая им лично, а не Империя, которой он правил. Его завораживало доминирование, манипуляция личностями. Если бы он удосужился взглянуть на свою Империю, он бы увидел, как она стонет под бременем тяжелого управления, грабительских налогов, необоснованных ограничений. Он бы увидел, как все это разжигает восстание, подпитывает мятеж. Но он не желал смотреть. Ему было все равно. Это и станет его гибелью – отсутствие сострадания. Готовность платить любую цену за власть в конечном итоге погубит его: его жадность, корыстное тщеславие, слепое высокомерие. Высокая позолоченная перегородка плавно отъехала в сторону, когда Люк переступил порог пустой, тихой прихожей. Беззвучно закрывшись за ним, она позволила свету в комнате усилиться до тонкого сияния, заставив раздвижные панели светиться в полумраке. Искусная гравировка и эмалевое покрытие на поверхности драгоценного металла представляли сложную интерпретацию Основных Систем. Эти невероятные, бесценные панели тянулись от пола до потолка по обеим сторонам главного Тронного зала, изображая отдельные сектора Имперского Пространства – "Чтобы Император не забыл о своих владениях," – сухо подумал Люк. Зная, что его ждет долгое ожидание, отрезанный и скрытый от двора, Люк изучал эмалированную панель, как он делал это много раз прежде, в экстравагантном великолепии высокой комнаты с позолоченным потолком, стоя спиной к пустому трону – единственному предмету в длинной прихожей. Погрузившись в свои мысли, он рассматривал замысловатое искусство, вновь восхищаясь талантом и мастерством ремесленников, воплотивших его в жизнь. Он отчаянно старался не думать о том, как простой мальчишка с Татуина оказался здесь, на Корусанте, в Императорском дворце, в личных покоях правителя Империи… Интересно, на какой панели изображен его родной мир, Татуин – крошечный, незначительный пыльный шарик, вращающийся вокруг яростных двойных солнц? Ему никогда не приходило в голову искать его. Теперь им овладело сильное желание отыскать его; зачем – он не знал. Это всего лишь отметка на карте, причем неточная, вымышленная. Но стремление найти ее в этот момент было всепоглощающим. Просто… прикоснуться к этой точке на сложных звездных картах… Прикоснуться к дому – к невинности, честности… или настолько близко к ним, насколько он когда-либо снова сможет приблизиться. Но сожаления здесь ничего не давали, а вина – лишь слабость, которой мог воспользоваться Мастер. Он усвоил это давно. Он решительно отвернулся от карты и невидящим взглядом уставился на трон, ожидая своего Мастера, ощущая жужжащее давление в глубине разума, сигнализирующее о приближении Палпатина. Мимолетная свобода, дарованная анонимностью Столицы, была утрачена. Тревожные, печальные игры разума, которые он позволял себе, скрываясь среди ее густонаселенного населения, теперь были запрещены. Он не мог позволить себе ни малейшего сомнения перед Палпатином, ни единой трещины в своей защите. У него была цель, и, хотя он не ожидал продвинуться в ней сегодня, учитывая желание Мастера восстановить власть над своим своенравным сторонником, он достаточно хорошо знал, чтобы не опускать щит. Пока он сохраняет хладнокровие и демонстрирует достаточную раскаянность – и имеет приманку большего стимула, чтобы отвлечь и затуманить проблему – можно добиться некоторого успеха. Сегодня лишь закладывается основа… и платится цена. Это инициация пересмотра границ, как умственных, так и физических, и за это всегда приходится платить. Он это знал. Как всегда, вопрос лишь в том, сколько. Он сделал глубокий, спокойный вдох и вновь применил мысленную дисциплину, тщательно пряча все мысли и сомнения за ментальными щитами. Слабость здесь недопустима – не перед суровым взором Мастера. И так он и стоял, погруженный в свои мысли в роскошной, душной комнате, ноги расставлены, руки сцеплены за спиной, игнорируя терзающую, ноющую боль, которая даже спустя месяцы после выздоровления пронизывала левое плечо. Затмевающее присутствие Мастера угнетало его разум, хотя он не ощущал в нем ничего конкретного – ни гнева, ни терпимости; намерения были скрыты за стенами внутри стен, словно зеркальное отражение его собственного разума в присутствии Императора. Они оба слишком хорошо играли в эти игры. Он все еще ждал, осознавая, что и это – часть замысла Мастера: вывести его из равновесия, дать время для размышлений. Минуты превращались в часы, а он ждал, опустив голову, закрыв глаза… ................................................. Плавное скольжение массивных панелей из травленого металла, почти бесшумное, вырвало его из задумчивости. Он не повернулся, когда вошел Мастер. Шелест тяжелых одежд по мраморному полу отозвался мимолетной дрожью в позвоночнике, воскрешая острые воспоминания о бесчисленных днях и ночах, проведенных в клетках глубоко под Дворцом, где появление Мастера в камере предвещало новый виток мучений и боли. Палпатин молча прошествовал вдоль длинной комнаты, ощущая мимолетную вспышку паники, которую его дикий джедай поспешно подавил. Верный признак вины, пусть даже Палпатин еще не знал, в чем именно. Редко мальчик позволял даже осколкам эмоций просочиться сквозь свою непроницаемую броню, за исключением разве что упрямой решимости не сдаваться на милость страху. Он вызвал своего джедая, чтобы тот отчитался за своевольные действия против ботанцев… но, быть может, существуют более глубокие проблемы, требующие пристального внимания. Император, словно хищник оценивающий добычу, в два последних шага достиг низкого возвышающегося подиума и водрузился на трон. Лишь потом он бросил взгляд на своего джедая, который бесшумно опустился на колени перед своим Повелителем, потупив взор. Томительные секунды тянулись, словно вязкая смола. Палпатин ждал, когда юноша сломается и спросит о причине вызова, но тот вновь обуздал свои чувства и, казалось, был полон решимости переждать своего Мастера в тишине, одно колено прижато к земле, рука покоится на другой, голова покорно опущена. Палпатин с показным удобством откинулся на спинку трона и издал громкий, театральный вздох. "Почему ты здесь?" – спросил он, в его голосе звучали страдание и раздражение. "Потому что ты вызвал меня, Мастер", – ровным голосом отозвался юноша, не выдав ни единой эмоции. "И зачем же мне это понадобилось?" – продолжал давить Палпатин, заметив, как его джедай на мгновение замялся, взвешивая последствия дальнейшего упорства, вызванного одним лишь упрямством. "Я уверен, у тебя есть свои причины", – наконец ответил Скайуокер, не поднимая глаз. Люк держал голову опущенной, мысленно коря себя за то, что продолжает сопротивляться лишь из-за возмущения, вызванного снисходительным, самодовольным тоном в голосе Мастера. Он пришел, чтобы подтвердить необходимость своих действий против ботанцев и получить разрешение преследовать повстанцев. С таким упрямством ему этого не добиться – ему повезет, если он добьётся чего-либо вообще. Приказав себе отступить, он поднялся и взглянул на Императора, стараясь изобразить на своем лице раскаяние. Палпатин прищурился. У юноши всегда найдется причина для всего, что он делает, он это знал. Он не привык давать волю чувствам, как это было свойственно его отцу. Если он с такой неуклонностью гнался за какой-то целью, то в этом должна быть своя логика, пусть даже в скудных официальных отчетах, поступавших с "Непобедимого" за последние месяцы, эти факты были намеренно опущены. Палпатин вновь перенес вес, удобно развалившись в кресле. Даже в этой нарочитой расслабленности таилось скрытое послание. Наконец, он начал неизбежную игру, и в его хриплом голосе сплелись раздражение и возмущение: "Что ты творишь?" Было велико искушение ответить, что он просто стоит перед своим Мастером, но Люк подавил саркастический выпад и дал прямой ответ. "То, на что, как оказалось, не способен мой отец, – просто ответил Люк, – Устраняю тех, кто представляет угрозу для твоей Империи". "Неужели? И все же моя Империя, похоже, спотыкалась только о службу твоего отца в течение последних двух десятилетий". Хриплый голос Палпатина был жестким и сухим, давая Люку понять, по какой тонкой грани он сейчас идет. Ему нужно разрядить обстановку, и как можно скорее. "Прикажи мне, и я остановлюсь", – сказал он, зная, что Палпатин раскроет его блеф, что, впрочем, сейчас не имело значения. Он уже готов был уступить. Его единственная оставшаяся ценность заключалась в том, чтобы принести себя в жертву в качестве умиротворения. "Прекрати нападать на ботанцев", – последовал незамедлительный приказ Палпатина. "Как пожелаешь, Мастер". Люк слегка склонил голову в знак согласия, являя собой образ идеального защитника. Палпатин вновь погрузился в настороженное молчание, и Люку не нужно было поднимать глаз, чтобы понять, что его подозревают в манипуляциях. И всё же он поднял взгляд, чтобы встретиться глазами со своим Мастером, стараясь держать выражение лица, если не разум, как можно более открытым, надеясь умерить гнев Мастера настолько, чтобы тот был готов выслушать. "Зачем они тебе?" – тихо спросил Палпатин. Люк подавил даже намек на удовлетворение: "Это не было произволом, Мастер. У меня была цель – и я её достиг". Палпатин долго вглядывался в него, твердые охристые глаза поблескивали из-под складок тяжелого черного клобука и мантии. Люк заставил себя выдержать этот взгляд, не моргнув… Спустя долгие секунды, вновь напоминая себе об истинных целях, Люк отвел взгляд. Тишина тяжело нависла в бездушной экстравагантности великолепной комнаты. Как же Люк желал, чтобы Мастер задал свой вопрос… Но Палпатина не так легко было перехитрить. "Ботанцы поставляют много информации Черному Солнцу", – проговорил Мастер, игнорируя заявление Люка об успехе. "Они также предоставляют много информации повстанцам. Я тщательно выбирал цели". Мастер откинулся назад в раздумьях, еще не желая отпускать этот вопрос. "Ты запросил обширные полномочия, зная конкретные действия, которые собирался предпринять". "Я просил разрешения преследовать нападавших, которое ты дал в пределах моей юрисдикции, – это был лишь первый шаг. Это было средство достижения цели". И снова, отметил про себя Палпатин, то же размывание границ, к которому мальчик всегда прибегал, чтобы обойти приказы, то же хитроумное приспособление воли Мастера к своим нуждам. Скайуокер стоял прямо и гордо, руки сложены за спиной – не так уверенно, как казалось, как знал Палпатин, но, по крайней мере, исполнен решимости не поддаваться запугиванию. Император поднес болезненную, исхудавшую руку к своему рту, чтобы скрыть легкую улыбку, внезапно снисходительную к стойкости своего волка, к его хладнокровию под огнем. "И что ты можешь представить в доказательство своих усилий?" Палпатин знал. Именно этого вопроса юноша и ждал. Люк поднял взгляд, полный огня. "Местонахождение Мон Мотмы. Гарантировано. Конкретный день, точное время". Палпатин слегка подался вперед, охваченный интересом, игра в остроумие забыта. "Гарантировано?" "Мотма сама выступала посредником в сделке между ботанцами и повстанцами". Люк открыто преподнес эту информацию, добиваясь разрешения и подчеркивая свою преданность Палпатину, а также свои знания о повстанцах изнутри. Единственные карты, которые он мог разыграть, чтобы убедить Мастера. "Она лично отправится на Ботавуи, чтобы успокоить их – во-первых, потому что чувствует себя ответственной, а во-вторых, потому что они являются частью её собственной базы власти. Вот почему я преследовал ботанцев – чтобы выманить её. Заставить её действовать". Палпатин задумался, бледный, восковой палец поглаживал тонкие губы. "И ты знаешь, когда она будет там?" "С точностью до часа. Мне даже известно, что место встречи будет изменено буквально перед самым её началом. Дай мне разрешение вывести оперативную группу на Ботавуи, и я доставлю её тебе. Это всё, о чём я прошу". Палпатин снова посмотрел на юношу, тончайший усик Силы потянулся, пытаясь уловить… Он чувствовал отчаянное желание получить это разрешение – и отчетливо понимал, почему Волк сомневался, что получит его. "Ботавуи находится в окраинных регионах…" "Вейдер её не поймает – он не знает повстанцев так, как я". "Тогда скажи ему". Люк покачал головой, все еще не желая отпускать это дело. "Ситуация будет слишком изменчива. Я знаю их процедуры. Я знаю их командиров. Я знаю их слабые места. Это должен быть я". "Это должен быть ты?" – передразнил Палпатин с усмешкой. "Я прошу разрешения". Палпатин уловил этот нюанс: по крайней мере, его Волк спрашивал, а не попросту искажал данное ранее Мастером согласие преследовать убийц, расширяя его до негласного разрешения покинуть Кореллианский сектор в погоне. Это было бы уже слишком, и Люк понимал это. Даже возвращение с Мотмой в цепях не избавило бы его от испепеляющего гнева Палпатина за столь дерзкое неповиновение. Император откинулся в кресле, прожигая взглядом своего джедая, замершего в ожидании, словно зверь перед прыжком… Мальчик вложил в это немало времени и усилий. Что плохого в том, чтобы позволить ему лично расправиться со своими обидчиками? В конце концов, разве не этого Палпатин изначально и добивался — подтолкнуть Скайуокера к предательству своих прежних союзников? И вот теперь мальчик пытается доказать ему свою преданность, Палпатин видел это, и это, несомненно, ценно… особенно учитывая, что он добился этого менее чем за три месяца, причем последний месяц – при катастрофической нехватке информации из-за молчания Лимарит… Глаза Императора сузились, озаренные внезапной догадкой. "Откуда тебе известно, когда она там будет?" Люк словно споткнулся, его мысли в панике заметались из-за неожиданного вопроса и ледяного тона Мастера. Что известно Палпатину? Он вытягивает информацию или расставляет ловушку? Отвечай! Быстрее! "Разведка, Мастер”. Люк бросил нарочито небрежный ответ, изображая удивление самим фактом, что Палпатин снизошел до этого вопроса, надеясь направить разговор в безопасное русло без дальнейших расспросов, хотя необъяснимая тревога уже сдавила ему горло. "Есть…" "Последние ботанские пленники были доставлены на борт "Бесподобного" десять дней назад…" – отрезал Палпатин, перебивая его, и в голосе его зазвучали нотки стали. Вирс! Люк с трудом подавил досаду. Он приложил немало усилий, чтобы скрыть от посторонних точные даты захвата различных групп ботанцев, постоянно перемещая и перетасовывая пленников, дробя их на мелкие группы и вновь объединяя, чтобы ни у кого не сложилось полной картины. Кроме Мары, которую он старался загрузить работой по горло… и Вирса, единственного человека на борту "Бесподобного", занимавшего достаточно высокий пост, чтобы иметь доступ к общей информации. Император склонил голову набок, в его манерах появилась зловещая игра. "И все же от моего повстанческого шпиона, Лимарит, уже месяц не поступало никаких донесений… Если месяц назад у тебя была стопроцентная уверенность в местонахождении Мотмы, то тратить время на преследование мелких ботанских сошек выглядит… крайне неэкономно. Я бы даже сказал, нехарактерно. Если же нет, то откуда у тебя свежая информация о планах Мотмы? Твое объяснение?" Вопрос, словно набат, зазвучал в голове Люка: знает ли уже его Мастер об устранении Лимарит и все это – тщательно расставленная ловушка, или это лишь логичное предположение? Насколько известно Люку, убийца Каррде выполнил свою задачу по устранению Лимарит и погиб при побеге – что, впрочем, неудивительно, учитывая, что сам Люк связался с повстанцами, чтобы выдать убийцу. Операция, от начала и до конца, была проведена безупречно… насколько это было известно Люку. Внезапное вмешательство Вирса перевело вопрос о том, будет ли Люку дозволено преследовать Мон Мотму, на второй план… Теперь актуальным стал вопрос о том, не проведет ли он следующие недели в камере, подвергаясь мстительным "воспитательным мерам" Палпатина. Император многое прощал своему строптивому протеже, но ложь Мастеру была тягчайшим преступлением и всегда каралась самым жестоким образом. Мысли Люка завертелись в бешеном танце, но лицо оставалось бесстрастной маской, а разум лихорадочно искал выход. Он, конечно, мог настаивать на том, что поэтапная серия арестов была направлена на поддержание непрерывного давления – чтобы гарантировать, что Мотма не передумает. Мог даже сослаться на неутолимую жажду мести; отомстить всем и каждому, кто причастен к нападению на него. Но если Палпатину уже известна правда, любой из этих вариантов будет равносилен прямой лжи – в лицо его Мастеру. Альтернативой было сказать правду – или, по крайней мере, настолько приблизиться к ней, насколько позволяла ситуация. Абсолютная правда заключалась в том, что он преследовал свою долгосрочную стратегию – стремился к реализации большего плана. В то время как шпион, внедренный его Мастером в любую другую ячейку повстанцев, был бы приемлемым риском, Лимарит занимала должность начальника связи на борту повстанческого флагмана, а продолжающееся общение Люка с теми, кто находился на борту, посредством передачи информации, пусть и дезинформации, приведет к длительному периоду "исправления", если его Мастер узнает об этом. Что весьма вероятно, если начальник связи – существо, которое отслеживает все входящие и исходящие сообщения – окажется шпионом Палпатина. Пройдут годы, прежде чем Палпатин снова доверится Люку – прежде чем он вообще выпустит своего драгоценного джедая из виду. Нет, наконец-то узнав имя шпиона Палпатина, он должен был устранить Лимарит как можно скорее; ее доступ ко всей корреспонденции – тем сообщениям, которые Люк отправлял повстанцам, и тем, что Аргот присылал ему – был слишком опасен, чтобы мириться с этим. Выбранный им способ действий – убийство Лимарит с последующим разоблачением убийцы – тщательно рассчитанное так, чтобы предотвратить его было уже невозможно – укрепил доверие к его вымышленному "имперскому предателю", обеспечив при этом безопасность Аргота, собственного шпиона Люка на повстанческом флагмане. Все это происходило в тени, скрытое за действиями Люка против ботанцев, и работало безупречно – до сих пор. Он, конечно, в любом случае планировал в конечном итоге быть обнаруженным – или, скорее, раскрыть все сам – но только тогда, когда захватит Мон Мотму и тем самым докажет свою преданность Императору. Сделать это сейчас, не предоставив никаких результатов своих, казалось бы, сомнительных действий по устранению давнего шпиона Палпатина, было опасно – это была авантюра. Захват Мотмы должен был стать доказательством его преданности и отвлечь внимание от необходимости Люка устранить Лимарит. Подробное объяснение того, как ему удалось захватить неуловимую главу повстанцев – после того, как он это сделает – должно стать свидетельством компетентности Люка, как с точки зрения общей компетенции, так и с точки зрения знания и опыта в вопросах, касающихся повстанцев. И все это ради великой цели, ради окончательного намерения, которое обрело четкие формы во время его выздоровления и теперь преследовалось с неумолимой целеустремленностью, достигаемой посредством тонких игр и хитрых планов. Но прежде чем он сможет привести в действие свой более великий план, Люку нужны две вещи: контроль над кампанией против повстанцев и создание определенного образа мышления – гарантировать определенную слабость в повстанцах, которую он один сможет использовать. Слабость, которая будет невидимой как снаружи, так и изнутри. Колеса в колесах в колесах – опасная игра с высокими ставками, как учил его Мастер, в действиях, если не в словах. Но это все потом, когда позволит ситуация; не сейчас. Сейчас все это только усложнит вопрос. Ему нужна была всего неделя – максимум две. Ничего не поделаешь. Надо двигаться вперед. Палпатин выжидающе смотрел на него… Говорить осторожно: "Мне было нужно их доверие, чтобы добраться до Мотмы. Лимарит купил мне его". "Ты отдал им моего родианца", – прорычал Палпатин, в его сузившихся глазах плескалась угроза. "Он был надежным источником информации в течение многих лет". Люк не дрогнул под этим взглядом – может быть, ему следовало хоть немного? Слишком поздно – следуй плану. Признаваться было слишком рано, и он это понимал, но выдумывать что-то под давлением – это верный путь к ошибке, а его Мастер – слишком хитрый противник, чтобы даже пытаться провернуть с ним подобный гамбит. "Я заменил его. Там уже есть другой агент, я не оставил бы нас слепыми." "И кто он?" "Заслуживающий доверия, Мастер. Ты хорошо меня обучил". Ему не следовало говорить это таким тоном. Люк заметил, как прищурились глаза его Мастера, но он не мог выдать эту информацию, пока нет. Император не упустил двойной смысл в словах Скайуокера, а также то, что он не уступил давлению Мастера и не выдал имя этого нового агента – действительно, он хорошо усвоил уроки. "Не было необходимости его заменять", – прорычал Палпатин, не заботясь об агенте, а лишь о том, что его джедай осмелился сделать это без его позволения. "Для тебя, Мастер, это не было необходимо – для меня это было жизненно важно". Палпатин лишь приподнял брови в нетерпеливом ожидании. – Он предал меня, – сухо отрезал Люк, лихорадочно перебирая в уме доводы, способные убедить Палпатина. – Неважно, знал ли он, кто я. Три года назад он продал меня Альянсу. Ты учил меня, Мастер, что долги нужно возвращать. Чего ты ждал, когда сам назвал мне его имя? Внезапно вспыхнувшее воспоминание об остром интересе Волка, когда Палпатин впервые обронил имя Леемарита, опалило память. Тогда Палпатин списал это на интерес к информации, столь компрометирующей Мотму. Сейчас же его захлестнула ярость от осознания собственной слепой ошибки, и гнев мгновенно перекинулся на юношу. Даже если мотив устранения Леемарита был искренним, он был исполнен без согласия Мастера. – Кроме того, – добавил джедай, виртуозно подбрасывая вторую, не менее вескую причину, – оставлять его в живых было рискованно. Вдруг его бы раскрыли? Он слишком много знал о Люке Скайуокере, знал, что он не имперец… по крайней мере, когда Леемарит его продал. Если бы они выяснили, что родианец – твой шпион… – он оставил угрозу повисать в воздухе. – Значит, ты продал его им. Теперь они вывернут его прошлое наизнанку, вытрясут все, что он когда-либо делал, – в том числе и тебя. Слишком рано – катастрофически рано раскрывать это. Люк понимал, что это лишь запутает дело, поставит под угрозу его шансы добраться до Мотмы. Но отступать было поздно, оставалось только плыть по течению, выжидая момент, чтобы направить разговор в нужное русло. Любая попытка уйти от ответа лишь усилит подозрения Палпатина. – Нет, Мастер. Он умер с незапятнанной репутацией – я подослал наемника, чтобы его убить. Того, кто знал лишь, что Наследник жаждет мести повстанцу, скомпрометировавшему его. Альянсу я продал его – после того, как он выполнил свою работу, разумеется. Пусть считают, что его убили, но если нет, пусть допрашивают сколько влезет, он лишь подтвердит их убеждения. Я незаметно внедрил другого агента, никак не связанного с ним. Кому я доверяю, и кто занимает высокое положение. – Ты планировал это довольно давно, – произнес Палпатин; это не было спонтанной реакцией – внедрение в ряды повстанцев дело нелегкое. Конечно, как мальчик только что продемонстрировал, он знает их методы лучше, чем большинство, ведь три года он сражался на их стороне. Но такой долгосрочный план поражал – даже больше, чем казалось на первый взгляд, подозревал он. Значит, вот что вызвало его кратковременное сомнение, когда Палпатин вошел в комнату – вполне возможно! – Как часть более масштабного плана, да, – ответил юноша, настороженный и вполне оправданно, ведь Палпатин запретил ему какое-либо участие в охоте на повстанцев. – Я хотел Мотму – ты сам сказал мне, что именно она подписала приказ о моей смерти… ты знал, что последует реакция. – С моего разрешения! Я дал право преследовать тех, кто содействовал покушению, в пределах твоей юрисдикции. Люк встретился взглядом с Императором: – Тогда дай мне юрисдикцию; дай мне контроль над оперативной группой по борьбе с повстанцами. Палпатин на мгновение застыл, обескураженный беспрецедентной просьбой; сырой жаждой, звучавшей в голосе юноши. Неужели его план толкнуть Повстанцев к отречению от Скайуокера увенчался таким успехом? Желание, потребность, звучавшие в мольбе юноши, казались чистой нотой в Силе. Это смягчило его… несколько. Успокоило тон, и он откинулся на своем троне. – Вейдер командует оперативной группой по борьбе с повстанцами. – Вейдер слишком медлителен. Люк не связывал себя с отцом перед Императором, зная из многолетнего опыта, что его Учитель не потерпит этого. Палпатин изучал своего дикого джедая, который не пытался отвести взгляд. Холодные голубые глаза, как всегда, насторожены, он осознавал, что балансирует на грани, но это было его привычное состояние, отчего не вызывало страха. Вот почему Палпатин наслаждался обществом юноши; его трудно запугать, трудно контролировать. Но в этом и заключался кайф. Тем не менее, он не отпустит его так легко. – Если ты хотел смерти Леемарита, следовало попросить разрешения убить его. – Леемарит – незначительная деталь. Я хотел доказать свою ценность – что могу уничтожать твоих врагов лучше, чем Вейдер. – Волк склонил голову в притворном подчинении, хотя Палпатин чуял фальшь. Он не упустил из виду, что теперь любая информация будет поступать к нему окольным путем, через его джедая, а не напрямую. Он мог заставить юношу раскрыть личность шпиона, мог перехватить контакт, но это стало бы проявлением слабости, да и гарантий верности от агента, завербованного не им, у него не было. Конечно, он внедрит своего шпиона в эту ячейку, но это потребует времени и не отменит того факта, что у его джедая остается надежный источник информации, законно расположенный. О, он усваивал уроки Мастера слишком быстро, подозревал Палпатин, – и, конечно, гораздо больше, чем показывал. – И эта акция принесла бы больше, – убедительно произнес юноша, нарушив расчетливое молчание Палпатина, – Мотма, если ты позволишь мне привести ее к тебе. – Позволить тебе привести ее, – эхом отозвался Палпатин, выделяя слово, понимающе кивая, – и, разумеется, именно тебе, потому что тебе известны ее намерения? Люк едва не сорвался – чуть не сказал «мои», но вовремя осекся, прежде чем губы успели произнести роковое слово под пристальным взглядом Палпатина. – Твой недавно внедрённый информатор знает. Точно – до часа. Беседа вернулась в нужное русло, хотя Люк понимал, что терпение Императора не безгранично: – Я могу доставить ее тебе, Мастер, – если ты позволишь. Он шагнул вперед, не замечая этого, настолько был поглощен разговором. И тут Палпатин понял; это его шанс наказать мальчика. – Нет, – просто сказал он, откидываясь назад, предвкушая фейерверк. Он не был разочарован. – Нет?! – практически закричал юноша, не веря своим ушам, все самообладание рухнуло. Как чудесно он сломался – Палпатину никогда не надоедало наблюдать это. – Нет. Ты действовал без моего разрешения. Это юрисдикция твоего отца, и ты знаешь это. – Я собрал информацию за месяцы, которые он годами тратил впустую! Потому что я знаю их – их сильные и слабые стороны. Я могу заманить ее в ловушку. – Почему я должен тебе позволить? – поддразнил Палпатин, упиваясь его разочарованием. – Потому что я заслуживаю этого. Потому что она пыталась убить меня. Это мое право привести ее, а не его. – Значит, ты бросил мне вызов ради осуществления личной вендетты? – спросил Палпатин, повышая голос, зная, что загнал юношу в угол, что его гнев и раздражение оставили трещины в его обычно неприступной броне. Осознание, что ему еще есть чему учиться, вселяло уверенность. – Нет, Мастер, – выдавил юноша, раздавленный осознанием, что его поймали. – У тебя нет никаких прав! – прогремел Палпатин, заставив его опустить голову, сжимая челюсти от сдерживаемого гнева. Палпатин указал костлявым пальцем на пол, и, не поднимая глаз, юноша понял и опустился перед ним на одно колено. Медленно, неохотно, что лишь распаляло гнев Палпатина. – Ты – ничто! Всем, чем ты являешься, ты обязан мне. Все, о чем ты думаешь, и все, что делаешь, должно соответствовать моим целям – ты понимаешь?! –… Да, Мастер, – тихо проговорил он, хотя это стоило ему дорого – Палпатин видел это. Он приблизился, крадучись к напряжентому юноше, наклоняясь – чтобы протянуть руку и нежно погладить его щеку тыльной стороной пальцев, ногти зацепились за шрамы, его джедай вздрогнул, встревоженный неожиданным прикосновением. – Не смей перечить мне, – прошептал Палпатин, наклоняясь ближе. – Тебе еще расти до меня, дитя. Он приподнял голову юноши, ногти царапнули кожу, когда он изучал его лицо. – Не заставляй меня повторять одни и те же уроки снова и снова. Угроза, заключенная в этих словах, заставила разноцветные глаза юноши встретиться с его взглядом. Это были уроки, выученные кровью и сломанными костями, и они оба знали, что Палпатин без колебаний повторит их, если почувствует, что контроль ослабевает. Совсем как раньше. – Ты понимаешь? – прошептал Палпатин, его бледная рука вернулась к искусанным губам его Волка. Скайуокер едва заметно дернулся в отвращении, не в силах остановить рефлекторную реакцию. – Да, Мастер. Я понимаю. В этих глазах читалась обида. Ярость и страх одновременно. Палпатин улыбнулся, гораздо более довольный его нежеланием, чем безропотным подчинением его падшего джедая. Прошло три года с тех пор, как он впервые преклонил колено перед Палпатином, и сегодня он оставался все тем же волком, каким был всегда. Таким же диким и свирепым; все еще пытающимся вырваться, все еще стремящимся испытать на прочность оковы, связывающие его. Но теперь он был сдержан, достаточно приручен, чтобы идти по пятам, контролируемый одной волей Палпатина. Что было удивительно, даровало силу, и возбуждало. Он отвернулся от юноши и непринужденно отошел, нарочито пренебрежительно, держа его в напряжении в ожидании следующих действий Мастера. – Передай детали лорду Вейдеру, – ровным голосом произнес Палпатин, останавливаясь перед ширмой, которая тут же раздвинулась. – Он командует силами по борьбе с повстанцами; пусть он ими и занимается. Тебе вмешиваться не стоит. – Да, Мастер. – Его джедай склонил голову, хотя в этом жесте не было почтения, лишь настороженная капитуляция. Но и этого было достаточно. ........................................................... Рис, утомленный, вошел в медицинский отсек "Бесподобного", его взгляд скользнул по помещению в поисках Халлина. Миниатюрная фигура медика копошилась в боковой комнате, увлеченно изучая сложную химическую формулу, мерцающую на голоэкране. Когда Рис вошел, его массивная тень нависла над более низким ростом товарища. "Мы вернулись во Дворец," - сухо констатировал Рис, его тон был лишен каких-либо откровений. "Опять на коротком поводке?" - устало вздохнул Халлин. Не далее как вчера он провел ночь в своих покоях во Дворце, прежде чем вернуться на "Бесподобный", как и было условлено. И вот, похоже, планы вновь изменились. Впрочем, все в глубине души ожидали этого: для Наследника стало привычным делом оказаться под домашним арестом во Дворце за какое-нибудь надуманное неповиновение. На этот раз, правда, оно не было "надуманным", так что никто особо не удивился, и Халлин – меньше всех. По правде говоря, Халлин подозревал, что Императору просто нравилось держать своего Джедая под рукой, и он использовал любой предлог, чтобы удержать его, не доводя ситуацию до полного заточения во Дворце, что Скайуокер, будучи Скайуокером, воспринял бы как открытый вызов и непременно попытался бы сбежать всеми возможными способами. Именно поэтому ответ Риса стал для Халлина настоящим сюрпризом. "Нет. Но Наследнику было отказано в разрешении покинуть основные системы, как он и намеревался." Халлину всегда казалось идеальным, чтобы весь его медотсек, вместе с кабинетами Риса и Наследника, а также личные покои, были свободны от подслушивающих устройств. Так они могли бы говорить открыто. Но Люк резонно заметил, что это равносильно публичному признанию в сговоре. Так что в медотсеке оставалось совсем немного комнат, где можно было безопасно говорить вслух, и эта, к сожалению, не была одной из них. Приходилось заниматься своеобразной умственной гимнастикой, чтобы читать между строк, словно изучая новый язык. "Я думаю, Наследник надеется, что сможет убедить Императора отменить вето," - дипломатично произнес Рис, зная, что каждое его слово прослушивается. Халлин понимал, что Наследник хочет дать понять, что он все еще готов заключить сделку на условиях Императора. "Но если нет, я знаю, что он готовится к расширенному туру по колониям, не входящим в торговый путь, вместе с "Яростью" и "Бесстрашным". Я думаю, что он использует это возвращение во Дворец, чтобы убедиться, что его дела в порядке перед длительной командировкой." Перевод: Если Палпатин не позволит ему совершить эту небольшую вылазку за пределы основных систем, то Скайуокер во что бы то ни стало постарается как можно дольше держаться подальше от Корусанта. Иногда слежка могла быть весьма полезным инструментом для донесения своей точки зрения, без необходимости прибегать к таким грубым методам, как откровенные разговоры. "Наследник приказал всему своему личному персоналу вернуться во Дворец – ваш шаттл покидает главный ангар через четыре часа. Прошу вас, не опаздывайте. Если у вас есть какие-либо вопросы, я буду в приемной Наследника на мостике, приводя в порядок его дела." Что, разумеется, означало: "Я нахожусь в одной из немногих комнат на борту "Бесподобного", где нет жучков, так что заходите, если вам нужно поговорить, прежде чем уедете." Жизнь становилась намного проще, когда ты понимаешь язык, на котором с тобой говорят. ........................................... Мара отыскала Скайуокера в Зале тренировок, утопавшем в глянце эбенового пола, когда он только приступал к утренней рутине с лазерным клинком. Они тренировались вместе через день – Люк вновь набрал темп ежедневных занятий, насколько позволяли израненные мышцы. Рукопашный бой по вечерам стал их негласной традицией; каждый – мастер в особой области, и оба ценили возможность отточить навыки друг друга. И, конечно, Мара просто наслаждалась его обществом, хотя эта мысль никогда не сорвалась бы с её губ. Она заметила, что в эти моменты он максимально расслаблен, его разум – оазис сосредоточенности в настоящем, а броня настороженности слегка спадает. И это было как нельзя кстати, ибо сегодня у неё была миссия. После вчерашней встречи с Императором он затворился в личных покоях, оставив даже Мару с пониманием, что вторгаться – дурная затея. Вечер она провела, терзаясь размышлениями о его поведении во время прибытия. В конечном итоге её путь лежал в ремонтные отсеки, к системному журналу его истребителя. Запись гласила, что во время его пугающей потери управления и рискованного полёта навстречу судам система работала безупречно. Бортовые датчики зафиксировали опасное сближение и выдали предупреждение в кабине пилота за десять долгих секунд до неизбежного столкновения, но реакции не последовало. Дальнейший анализ раскрыл ещё более тревожный факт: щиты были отключены незадолго до этого, а датчики не зафиксировали давления на рукоять в течение тридцати секунд – порог, после которого должен был сработать "рычаг мертвеца", система автопилота. Сама рукоять издавала предупреждающую вибрацию о скором включении автопилота и получала кратковременное давление в течение двух секунд… ровно столько, чтобы запустить обратный отсчет с тридцати. Выходило, он отпустил рычаги управления истребителем и просто… позволил судьбе нести его навстречу кораблям. Причем намеренно, ведь он не давал автопилоту активироваться, лишь на миг касаясь рукояти, дабы истребитель продолжал падать в пустоту с отключенными щитами. В кабине истребителя она провела больше часа, пытаясь разрешить эту головоломку. Не найдя рационального объяснения, она решила обратиться к первоисточнику, выбрав наиболее подходящий момент для получения правды. Он завершил ката, и она шагнула вперёд, оценивая его движения. С каждым днем они становились более плавными, более близкими к его прежней форме. Левая сторона все еще казалась скованной, что не могло ускользнуть от тренированного взгляда Мары, но недостаточно, чтобы дать ей преимущество в поединке на лазерных мечах. В рукопашном бою ее превосходство оставалось очевидным, и она не упускала ни единой возможности использовать его против Скайуокера. Будь то на тренировке или в попытке выудить крупицы информации из-под его настороженной защиты. Секрет, как знала Мара, крылся в том, чтобы застать его в момент уверенности, а следовательно, расслабленности. А это всегда происходило с лазерным мечом в руке. Он повернулся к ней, ожидая, пока она пересечет эбеновое пространство зала. Его грудь все еще тяжело вздымалась после завершения упражнений. В ожидании он медленно кружил мечом, описывая дуги по обе стороны от своего тела, а затем начал жонглировать рукоятью, перехватывая её поочередно руками, что заставило Мару невольно вздрогнуть. – Не знаю, говорил ли тебе кто-нибудь, но эти штуки опасны, – сказала она, активируя собственный клинок. Он слегка улыбнулся: – Твоя проблема в том, что ты слишком много тренируешься с этими "безопасными" клинками, – он указал на тренировочные мечи в шкафу у дальней стены. – Ты боишься настоящего лазерного меча. Мара не почувствовала ни капли раскаяния. – Я бы сказала, что это разумная реакция на предмет, отсекающий конечности при контакте. – Существует огромная разница между нервозностью и здоровым уважением. Если ты вздрагиваешь при каждом приближении клинка к твоему лицу, это почти самосбывающееся пророчество. Мара удивленно вскинула брови: – Я не вздрагиваю… В подтверждение её слов Люк резко взмахнул мечом в молниеносном круговом движении, остановив его у самого её подбородка. Мара мгновенно активировала свой клинок и подняла его для блока. Рубиновый клинок замер у её плеча, и она отшатнулась, не почувствовав никакой силы в своём поспешном парировании. – Вздрогнула, – констатировал он. – Да кто бы не вздрогнул?! – воскликнула Мара, ощущая, как бешено колотится сердце. – Я бы пригнулся, – он улыбнулся, опуская клинок. – С руками, прижатыми так близко к телу, у тебя никогда не будет необходимой силы, чтобы остановить такой широкий, размашистый удар, если только ты не примешь его очень близко к рукояти, что всегда рискованно. Либо тебя просто отнесёт назад вместе с входящим клинком, либо твой противник может слегка изменить траекторию, чтобы разрезать рукоять твоего меча пополам. И это будет меньшей из твоих проблем, потому что он, вероятно, просто опустится ниже и отсечёт обе твои руки… а затем просто продолжит движение сквозь твою шею. – Хорошо, – сказала Мара, мысленно фиксируя новую информацию, – В следующий раз я пригнусь. Он пожал плечами: – Я бы, наверное, ещё попытался соприкоснуться с входящим клинком, чтобы ограничить реакцию противника. Но в основном – да, убирайся с дороги. Удар такой силы трудно отразить. Мара кивнула, обдумывая его слова. Скайуокер был неплохим учителем, достаточно непринужденным в своём подходе, чтобы она не чувствовала себя оскорблённой или униженной его опытом, а ее собственная открытость и готовность слушать на занятиях по рукопашному бою позволяли ей так же беспристрастно относиться к его урокам владения световым мечом. – Итак, – начала она, – если их так сложно блокировать, почему их не используют чаще? Он поднял меч вверх и назад, будто собирался нанести ещё один широкий удар, а затем замер. – Потому что есть целая полсекунды, когда клинок находится здесь, за линией моего плеча, оставляя меня открытым для любой атаки, если у моего противника быстрая реакция. – Он снова обвел клинком, на этот раз медленнее. Мара заставила себя не вздрагивать, хотя она все равно инстинктивно прижала свой клинок к телу. – Нужно поймать клинок и направить его мимо себя, – сказал он, – Отразить, не пытаясь остановить его импульс – он слишком велик. Давай, сделай движение на меня. Она медленно нанесла удар настоящим клинком, но он лишь презрительно отбил его: – Как будто ты действительно имеешь это в виду. Мара вскинула брови, отмахнулась и провела своим клинком горизонтально с настоящей силой. Скайуокер поймал её клинок своим, слегка отклонившись назад, и под углом направил их вперёд, мимо своей головы. Он сделал короткий шаг назад, закончив движение таким образом, что его клинок оказался поверх клинка Мары – всегда желательная позиция, дающая контроль. Мара одобрительно кивнула, когда он выпрямился и медленно шагнул вперёд и в сторону, чтобы проиллюстрировать свою мысль. Его сабля оставалась в горизонтальном положении, и, продвигаясь вперёд, он эффективно проникал внутрь её защиты, готовый нанести смертельный удар. – Вот почему нельзя бояться своего собственного клинка. Он всегда должен быть между тобой и лазерным мечом противника, независимо от того, насколько близко он находится. – Он отступил в сторону, держа руки перед собой и плавно кружил мечом, перехватывая рукоять из одной руки в другую. – Просто попробуй. Можешь начать с широкой амплитуды. Мара, с выражением сосредоточенности на лице, последовала его примеру, выставив клинок вперед. Первая медленная петля и попытка осторожно перехватить рукоять заставила Скайуокера сдержать улыбку. – Ты смеешься надо мной?! – возмутилась она, остановившись. – Ни в коем случае, - запротестовал он. – Продолжай… Мара вновь начала медленную петлю, но тут же остановилась: – Ты смеешься! – Я не смеюсь! Я смеюсь вместе с тобой. – Я не смеюсь. – Правда? Ты бы посмеялась, если бы увидела своё лицо. – Хорошо, хватит. – Прости, – обезоруживающе улыбнулся он. – Прости, беру свои слова обратно. Тебе стоит… продолжать тренировки. Когда ты сможешь делать это, не… морща лоб, словно терпишь зубную боль, тогда поймешь, что клинок тебе покорился. – Поэтому ты так делаешь? – спросила Мара. – Чтобы не бояться настоящего лезвия? – Ага, – злобно ухмыльнулся он, на миг позволив прорваться непринужденной тягучести родного римского акцента, что он позволял себе только наедине с Марой. – Но мне нравится это еще и потому, что тебя это бесит. Мара не удержалась от саркастической улыбки: – Слушай, если хочешь отхватить себе уши – мне плевать. – Просто ты не хочешь быть той, кто должен об этом докладывать Палпатину, верно? – Именно, – чопорно подтвердила Мара. – Он просто удостоверился, что ему не страшно, Ваше Превосходительство, и случайно лишился головы. Люк пожал плечами: – Не велика потеря. Мара взглянула на свой меч, ее улыбка слегка померкла: – Поэтому ты выкинул это вчера в своем истребителе СИД? – Что я выкинул? – Люк мгновенно, ощутимо напрягся, корусантский акцент вернулся, словно щиты встали на место. – Думаешь, я не заметила? – она вскинула взгляд, стараясь сохранить легкость и искренность в тоне. – Время от времени тебя словно срывает с цепи, и ты творишь несусветную глупость. Как та перестрелка на Танаабе. Или вчерашний полет во дворец. Ты просто… теряешь рассудок. – Спасибо, – сухо отозвался Люк. – Я серьезно, – настаивала она, в ее голосе звучала неподдельная тревога, без тени позерства, без маскировки, лишь искренняя, неприкрытая забота. – Зачем ты так делаешь? – Я просто… – он неловко пожал плечами, застигнутый врасплох ее откровенной серьезностью, и безупречный акцент снова растворился, – Я думаю, я… даю Судьбе шанс. Мара нахмурилась, не уверенная, что понимает, хотя чувствовала, что он говорит правду. – Что это значит? Он вздохнул, опустив взгляд: – Просто… даю ей карт-бланш, наверное. Если мне… не суждено здесь быть, заниматься тем, чем я занимаюсь, – если я не прав, – тогда… это шанс для Судьбы исправить ошибку. – Так ты… позволяешь Судьбе в тебя выстрелить? – с сомнением уточнила Мара. Что творится у него в голове, что он к этому подталкивает? За несколько месяцев до покушения, во время перестрелки между 701-м батальоном и местным ополчением на Неймодии, его поступок заставил сердце Мары взлететь к горлу, когда он вышел на передовую из-под укрытия, к щитовой панели, закрывавшей дальние двери и запиравшей ополченцев внутри складского комплекса. Просто вышел – не пригнувшись, не побежав, не подняв руки для защиты – просто вышел, словно совершал неспешную прогулку. А за пару месяцев до этого на Орд Мирите, когда тви'лек вышла из толпы и дважды выстрелила в него в упор из тяжелого пистолета – он просто стоял, позволяя ей это. Следил за тем, как она выходит из толпы, Мара заметила ее намерения, потому что к тому моменту, как она приблизилась, он уже остановился, повернулся к ней лицом, склонив голову набок, просто… ждал. Ее, конечно, свалили с ног и обезоружили, Мара и Рис вмешались, Рис заслонил Скайуокера, а Мара попыталась оттащить его назад, но он легко вырвался, даже не заметив этого. Он просто смотрел на тви'лек, пока ее запихивали в транспорт, штурмовики окружили его, чтобы скрыть от посторонних глаз, хотя, по правде говоря, все уже закончилось. Опасность миновала, и, как бы тревожно это ни было, Мара поняла, что, предвидя это, он ничего не предпринял, чтобы предотвратить или изменить исход. Что, возможно, творится у него в голове, что он допускает – даже ищет – эти безумные моменты риска? Что, по его мнению, он совершает такого предосудительного, что единственный способ умиротворить совесть – позволить "Судьбе" шанс на возмездие? Он оставался для Мары загадкой, окутанной тайной, спрятанной в энигме, и чем больше она пыталась его разгадать, тем меньше осознавала, что знает на самом деле. Но тем сильнее он манил ее, этот далекий шепчущий зов на краю сознания, столь же захватывающий, как и прежде, отодвигая все остальные соображения на второй план в ее зачарованности. Чувствует ли он то же самое? Потому что, несмотря на его недавнее, беспрецедентное ослабление сдержанности, всегда поддерживавшей вежливую дистанцию между ними, она понятия не имела, совершенно не имела.