На следующий день воздух в Академии был сухим и настороженным. Гроза так и не разразилась, но в каждом шаге, в каждом взгляде преподавателей читалось напряжение. Утренние тренировки прошли без происшествий, но Иван чувствовал: что-то меняется. Слишком рано, слишком явно.
В полдень, как было указано в записке, он направился в здание Совета Наставников. В отличие от учебных корпусов, здание Совета было почти храмом — мрамор, колонны, вычурная резьба, витыми арками расходящиеся коридоры. Империя не экономила на символах власти. Даже в Академии. Особенно — в Академии.
Комиссию принимали в старом зале заседаний, обитом красным бархатом и тяжёлым деревом. В центре — круглый стол из полированного тёмного дуба. За ним — пятеро: трое академиков, один полковник в отставке и женщина в чёрной мантии — куратор дисциплинарного отдела.
Иван встал у стола, как на допросе. Его не пугали взгляды. Он пережил и более враждебные — в тени траншей, в дыму сожжённых городов.
Первым заговорил академик Ворлат — худощавый, седовласый, с голосом, сухим как пергамент.
— Инструктор Самойлов. Вас вызвали не для допроса, а для уточнения методики. За два дня тренировок вы направили в лазарет пятерых курсантов, и ещё семеро были освобождены от дневных занятий по состоянию здоровья.
— Все были целы к вечеру, — спокойно ответил Иван. — Никто не выведен из строя более чем на сутки. А уроки — запомнят.
— Вы применяете фронтовую тактику на молодых людях, — вмешалась женщина в мантии. — Многие из них ещё не служили и не видели боя. Академия — это место для учёбы, а не подготовки к экзекуции.
— Академия — это последний шанс, — резко сказал Иван. — Я видел, как гибнут такие вот «молодые люди», едва попав в засаду. Они не помнят стойку. Они помнят, как кричат их товарищи, когда нож входит в шею. Я не готовлю имперских кавалеров. Я готовлю живых солдат.
Ненадолго наступила тишина. Лишь полковник — седой, с крестом на лацкане и цепью отличия на груди — кивнул с лёгкой усмешкой.
— Он прав, — сказал он. — Я служил тридцать лет. Самым крепким был тот, кто прошёл устав не по бумаге, а по боли. Если хотите получить бойца — его надо сломать и собрать заново. А если хотите дипломатов с саблями — тогда да, можно оставить и танцы с мечами.
Академик Ворлат нахмурился.
— Мы не обсуждаем конечную цель подготовки, а методы. Страх — не всегда лучший учитель.
— Зато честный, — отрезал Иван. — И эффективный.
Женщина в мантии тяжело вздохнула.
— В таком случае, мы ограничим ваше преподавание курсантами второго и третьего уровня. Первокурсникам — ни под каким предлогом. В остальном — свобода действия в рамках Устава.
— Принято, — кивнул Иван.
— И последнее, — проговорил Ворлат, наклоняясь вперёд. — Один из ваших курсантов… Корейн Дасс. По нашим данным, он демонстрирует отклонения от стандартной программы: изолированность, повышенную стрессоустойчивость, нежелание общаться с группой. Вы наблюдали это?
— Он фокусируется. Не играет в дружбу. Думает. Учится.
— Это... необычно, — пробормотал Ворлат. — Держите его под наблюдением. Нам не нужны нестабильные элементы с оружием в руках.
Иван лишь кивнул.
Когда заседание закончилось, он вышел в коридор, на секунду остановился у одного из окон. За стеклом виднелся внутренний двор Академии, залитый серым светом, где группа курсантов отрабатывала упражнения с копьями. Его ученики. Его фронт.
Иван сжал пальцы на подоконнике.
— Меня ограничили в правах. Но не в правде. А правда одна: либо ты учишься быстро — либо умираешь медленно.
Он развернулся и ушёл. Грядут перемены. Но сначала — вечерняя проверка. И, возможно, разговор с Дассом. Этот курсант начинал его интересовать всё сильнее.
Обновлено: 19.01.2026