**Глава Первая Второй Части: Небесный Приём с Грязью Под Ногтями**
Тьма. Не та благословенная, пусть и гнилостная, тьма Гнилушкиного вечера, а нечто плотное, лишенное даже запаха навоза. Затем – ослепительный свет. Не солнечный – тот был желтым и наглым. Этот свет был холодным, серебристым, словно светились сами стены неведомого пространства. Мартинус ощутил… отсутствие ощущений. Ни тяжести жерновов под ним, ни липкой грязи лужи на боку. Он просто *был*. И видел.
Перед ним, возвышаясь до невероятных, но почему-то не подавляющих размеров, стояла *Она*. Аэлия. Но какая? Не та грозная дева мести из Трещины-на-Болоте, и не мимолетный призрак наблюдательницы. Сейчас она казалась… собранной. Цельной. Одеяние ее переливалось всеми оттенками только что распустившихся почек и первых, робких листьев. Волосы – водопад из серебристого тумана. Лицо – идеально, как лепесток магнолии, но в глазах, глубоких и бездонных, как колодцы в вечной мерзлоте, искрилась знакомая, ядовитая усмешка. Она медленно обходила его – нет, не его каменную оболочку, а саму его *сущность*, витавшую в этом странном свете, словно комар в янтаре.
– Ну-с, – голос ее звучал как шелест листвы и скрежет льдинок одновременно. – Мартинус Вандербильт Четвертый. Памятник… чему там у тебя было? Суровой Решимости? *Она* мягко фыркнула, и в воздухе расцвели и мгновенно увяли крошечные льдинки-цветы. – Решимости довести кучку суеверных оборванцев до бунта петушиными костями и жаждой бифштекса из последней коровы? Весьма… *эпично*.
Мартинус почувствовал знакомый прилив ярости. Но! Но он же *раскаявшийся*! Он же понял! (Понял он лишь, что Боргар Свинопас – сволочь, а Альберт – никудышный пиар-менеджер). Он собрал все свое каменное (точнее, теперь эфирное) красноречие, пытаясь придать своему "голосу" дрожащие нотки смирения:
– О, Всемилостивейшая! Сияющая Аэлия! – завопил он мысленно, представляя, как падает ниц (хотя падать было некуда). – Я… я осознал глубину своего падения! Глупость! Наивность! Я позволил лести этого проходимца Альберта… этим жалким подачкам… вскружить… э-э-э… затуманить мое восприятие реальности! Я был слеп! Но падение… о, это унизительное падение в грязь, под ноги тех, кем я… кем я *ошибочно* пытался руководить… оно открыло мне глаза! Я раскаиваюсь! Горячо! Искренне! (Прямо сейчас хотелось бы горячего бифштекса, но об этом умолчим).
Аэлия остановилась прямо перед ним. Она наклонилась, и ее лицо оказалось так близко, что он мог разглядеть в ее зрачках… нет, не свое отражение, а крошечную, жалкую фигурку, барахтающуюся в луже. Его каменное "я".
– Раскаиваешься? – она протянула слово, как ребенок тянет жвачку. – Искренне? *Она* коснулась пальцем – не пальцем, а скорее струйкой прохладного весеннего воздуха – того места, где у его сущности должен был быть лоб. – Интересно. И что же ты осознал, о Прозревший? Что старухе Мэгги нужна была корова? Что петухов в деревне ограниченное количество? Или… – голос ее внезапно стал холодным, как февральский ветер, – что главная твоя ошибка была не в жадности, а в том, что ты *посмел* забыть, *кто* и *за что* превратил тебя в немой кусок известняка? *Девять раз*, Мартинус. *Девять*.
Эффект "раскаяния" испарился, как спирт на раскаленной плите. Едкая, знакомая злоба поднялась в нем пузырями.
– О, конечно, Великая Обидчица! – зашипел он, забыв о смирении. – Как я посмел! Вместо того чтобы вечно лизать твой божественный постамент, я попытался… *жить*! Пусть и в виде садового гнома с манией величия! Да, я хотел уважения! Хотел нормальной еды, а не гнилых яблок! Хотел, чтобы над моей каменной башкой не лило! Это что, преступление? По сравнению с твоей *справедливостью*, которая за десяток грубых слов превращает человека в пугало для ворон?!
Аэлия откинула голову и рассмеялась. Ее смех был похож на звон хрустальных колокольчиков, падающих в бездонный колодец. Вокруг них закружились вихри из лепестков и инея.
– "Жить"! – она вытерла несуществующую слезинку. – О, это восхитительно! Ты называешь *это* жизнью? Жернова гордыни на навозном фундаменте? Власть, построенная на страхе дураков и жадности дурака покрупнее? *Она* внезапно перестала смеяться. Ее лицо стало серьезным, почти печальным. – Ты не изменился ни на йоту, Мартинус. Ни капли. Ты все тот же мелкий, алчный, самоуверенный червяк, только теперь у тебя нет даже рук, чтобы воровать. Твое "раскаяние" – дешевый фарс, как и твои прошлые попытки купить себе прощение лестью. Ты усвоил лишь то, что тебя поймали с поличным. Снова.
Она отступила на шаг, ее фигура начала мерцать, как мираж. Взгляд стал отстраненным, созерцательным.
– Баланс нарушен. Ты не просто не исправился, ты использовал данную тебе… *паузу*… для усугубления зла. Пусть мелкого, деревенского, но зла. Значит, нужна иная терапия. Иное… начало. – *Она* задумчиво провела рукой по воздуху. За ее пальцами потянулся шлейф из мерцающих пылинок, складывающихся в причудливые, абсурдные картины: летающие свиньи в костюмах, реки из киселя, горы, сложенные из кричащих чайников. – Где же поместить такой неисправимо-плотский дух, чья единственная мечта – власть и бифштекс? Где его гордыня разобьется вдребезги о реальность, еще более нелепую, чем он сам? Где сама *материя* будет издеваться над его претензиями?
Ее глаза остановились на одной особенно хаотичной картинке: мир, где магия работала по принципу дурного сна, где логика была не просто отсутствующей, а активно враждебной, где даже камни могли оказаться чьей-то бабушкой.
– Да… – прошептала Аэлия, и в ее голосе снова зазвучала злобная радость. – Идеально. Мир, где твоя деловая хватка бесполезна, где статус определяется не монетками в фетровой шляпе жреца, а способностью удержаться на плаву в реке из взбитых сливок. Мир, где твоя саркастическая мудрость потонет в океане чистого, беспримесного абсурда. Готовься, Мартинус Вандербильт. Жернова гордыни смолоты. Пора в жернова… безумия.
Она щелкнула пальцами. Серебристый свет сжался до ослепительной точки. Последнее, что "услышал" Мартинус, был ее голос, уже звучавший как бы из бесконечной дали, полный сладкой жестокости:
– Приятного падения. На сей раз – *вверх*.
И все исчезло. Не в темноту. В нечто неописуемо яркое, липкое и пахнувшее… жженым сахаром и старыми носками. Путешествие в мир магического абсурда началось. Мартинус уже скучал по вонючей, но предсказуемой луже Гнилушек.
Обновлено: 15.02.2026